Буря

* * *

Робин, как помнит читатель, был отослан Троуном вместе с двумя сынами своими на осаду, или же взятие Самрула. Он так и не разлучался уже со своей Мцэей, которой называл не иначе, как сестрою, и с которой беспрерывно шептался о чем-то. Поначалу, на них, конечно, косились, приговаривали: «Что это за чудище?» — через некоторое время стали правда узнавать в одной половинке этого «чудища» — Мцэю, которую уж если видел кто, так потом и до самой смерти не мог забыть — многие, ведь, даже почитали ее за ведьму, которая служила при дворе.

За прошедшие в дороге дни, Робин немного познакомился и с сынами Троуна, но они были так разъярены гибелью своего старшего брата, что за все это время обмолвились разве что несколькими словами, а все остальное время ехали в напряжении, и лица их были сосредоточены; могучие же длани так и тянулись к рукоятям клинков — так и не терпелось им вступить в такую схватку, где могли бы они выложить все силы, где лили бы кровь до тех пор, пока не разорвались бы их сердца молодецкие…

Роковая встреча двух братьев: Робина и Ринэма произошла в ночи, ну а на закате предшествующего ей дня, выехало их воинство, в котором насчитывалось две тысячи воинов из темного леса на широкое поле. Конечно, ночевать лучше в лесу, и они поворотили бы, но тут кто-то приметил древние развалины, возле которых к тому же крючилось несколько черных, обезображенных морозом черных деревьев. К развалинам приблизились уже когда солнце скрылось за западным горизонтом, и в темном бархате небес возгорелась первая звезда.

Робин и Мцэя, как и на всех предыдущих стоянках (а это была как раз третья), сразу отошли в сторону, и там, обнявшись, слились в долгом поцелуе. На некотором расстоянии слышался треск костров, деловитые переговоры воинов, а этим, так крепко обнявшимся, не было до них никакого дела — вновь они пребывали в том блаженном состоянии, когда часы мелькают, как мгновенья. Так простояли они два или три часа, и простояли бы до самого утра — но раздался волчий вой — совсем издалека раздался, но была в этом вое такая тревога, что поцелуй их как-то сам собою распался — но они держали еще друга в объятиях…

— Откуда ты? — шепотом спрашивала Вероника, Робин же отвечал стихами:

— Родных полей не видел я:
Меня в холодные края,
Во мрак пещер, и в звон оков,
И в царствие тревожных снов,
Лишив любви, лишив тепла,
Лишив родимого села,
Судьбина горькая взяла,
Она же страсть во мне зажгла.

Родных полей не видел я,
Но все ж — во мне земля моя,
Тепло полей, и блеск ручьев,
И пенье звонких соловьев,
Лесная тишь, где сумрак спит,
И филин на суку сидит —
Моя родная сторона,
Ты в сердце — там цветешь одна.
Хоть не ступал на те поля,
Ведь тех полей не видел я…

— Вот опять, опять. — нежно улыбнулся он. — Ведь, только сейчас, глядя на тебя, сестрица моя придумал. Ну, ты же знаешь: я стихи могу беспрерывно рассказывать. Ты же мне про себя расскажи, ты, сестрица моя, откуда родом…

Девушка, как стало известно еще при первой их встрече, так же легко обличала свою речь в поэтическую форму как и Робин, потому таков был ее ответ:

— Земле и небу жизнь даря,
Восходит новая заря,
И благотворный солнца луч,
Сияет через толщи туч.
Найдет дорожку в мглу лесную,
И в бездну камня роковую,
Везде, везде несет заря,
Свой свет, живительно горя.

Но, есть забытая земля,
Где избы вся разъела тля,
И ржавчина в дверях скрипит,
И ветер в ставнях говорит.
В подвалах люди там сидят,
Боятся жизни и дрожат,
Бояться орков и людей,
Бояться ветра и вещей.
И лишь мужья, дрожа от страха,
В ночную пору, как на плаху,
Оставив жен и дочерей,
Идут брать дань с родных полей.
Вернуться — жены их сидят,
И плачут тихо и дрожат,
И возвращение мужей,
Они восславят поскорей.

Средь детей сидела я,
Как все они — была бледна,
Но дума полная огня,
В моих очах была видна:
«Зачем в темнице прозябать?
Хочу я землю повидать;
Познать красоты, облака —
А здесь болотные века!»
И вот, опасности презрев,
Оставила я отчий хлев.