— Прочь нечистый! Ты, кто бы ты ни был — ты дух тьмы! То не волк — то брат мой! Неужели ты думаешь, что я вырву сердце у собственного брата?!.. Нет, нет — никогда! Нет!
— Посмотрим! — стремительно скрежетнул голосок, и, словно клинок из кровоточащей раны, вылетел из сознания его.
Тогда то и появились на дворе волки, и самым первым — неистовый Ринэм. Он сразу же переломал кости нескольким бросившимся на него защитникам, и в следующем прыжке должен был налететь как раз на Робина, но тут между ними стал выбежавший из бокового коридора отряд…
Как уже и было сказано, в несколько минут дворик обратился в сущую преисподнюю. Если бойня происходила у главного входа, то здесь она развивалась на гораздо большем пространстве, и не на одной линии обороны, но практически повсюду. Здесь воины не успевали выстраиваться в боевые порядки — они, выбегающие из всяких коридоров и проломов, сразу же попадали в самую гущу сражения, и тут один бил волка, а другой волк уже сзади перегрызал ему шею, когда как того волка раздрабливал яростным ударом подбежавший, на того набрасывались сразу два серых, а откуда-то сбоку уже валился какой-то истекающий кровью, вопящий ком. Одновременно вздымались десятки клинков, одновременно вопили десятки, а то и сотни глоток — и столько боли, во всех этих воплях было, что жажда была — заткнуть уже — только бы не слышать — весь воздух словно раскаленными копьями пронизывался болью; поднялась темноватая жаркая дымка, от кровяных испарений, за ней не стало видно звезд, а полный лик Луны, так ясно сиявший до этого прямо над дворик, потемнел, словно из многочисленных ран на ее поверхности выступили Кровь.
Робин склонил лицо на Мцэей, и почитал, что ушли они от всех них, что никто не сможет к ним притронуться — почитал так, до тех пор, пока один из серых, прорвавшись к нему не сцепил свои клыки у него на плече. И плечо было бы раздроблено, если бы иной воин, весь покрытый рваными раны, воющий от боли и ярости, падая, не перерубил этого волка надвое, и морда его откинулась вверх, оставив в судорожно сжавшихся челюстях клок мяса, но оставив кость Робина целой.
Но юноша уже очнулся, и он понял, что стихами не огородиться от клыков, огляделся подхватил из лужи крови один из клинков, и мощным, стремительным ударом, отбил прыгнувшего на него волка. От Мцэи он так и не отходил — и отбил еще нескольких бросившихся на него волков. После пережитых чувств, голова его кружилась, ноги слабели, и сил для все новых ударов, придавало понимание, кого он защищает, и что теперь только от его воли зависит ЕЕ жизнь. И вновь ворвался в его сознание голос: «Ежели хочешь, чтобы она ожила, вырви сердце у ее убийцы!»
Все это время, приметивший Робина Ринэм, рвал в другой части этой маленькой преисподней. В своем опьяненном сознании, он, все-таки, сознавал, что это его брат, и готов он был рвать кого угодно, но только не его. Когда ворвался в Робина клинок-голос, некая сила овладела и Ринэма — он, впрочем, и не осознавал, что находится во власти этой самой силы. Он не видел ничего кроме все новых и новых тел, которые надо разрывать, из которых надо поглотить первый фонтан, а затем, в ненасытной этой жаждя, распаляясь все больше и больше, броситься к следующим. А сила устремила его через двор, прямо к Робину, и вот он уже рядом.
Ничего не видел Ринэм — кровь заливала глаза его, а потому, не брата, но только очередное, полное жаркой крови тело увидел он пред собою, и прыгнул. Робин сразу понял, что этого удара ему не вынести, так же он понимал, что и бежать ему нельзя — ведь за ним была Мцэя. Все же он отдернулся чуть в сторону, и вложив в этот толчок все силы, на лету перехватил лапу Ринэму, и вывихнув свою руку, все таки повалил его на пол. (В разорванное плечо словно кто-то раскаленный гвоздь вонзил!).
Робин оказался сверху, волк-Ринэм под ним; вот распахнулась, дохнула кровью пасть, и Робин понял, что — это конец, что ему не совладеть с этой силищей, что сейчас вот клыки эти вопьются в него — но получилось так, что на морду Ринэма повалились два сплетенных в борьбе, израненных, умирающих в ярости тела, и… и вот, перед Робиным открылась волчья шея — стоило только нанести удар.
Словно раскаленные клещи сжали его мозг; властный голос повелел: «Ну, же — нанеси удар — у тебя всего несколько мгновений! Быстрее же! Мцэя будет спасена!»
И Робин занес руку, вот промелькнул в воздухе клинок. Но, в последнее мгновенье, он, все-таки, изменил направление, и удар пришелся на залитый кровью пол. Жжение в голове разорвалось пылающей, мучительной сферой: «Что же ты?! Любовь свою предал?! Ну — нанеси удар! Скорее! За Сестру, за Любимую! Отомсти убийце! Воскреси ее!..»