— …Ну же, брат, ты должен остановить это. Ради Любви! — со страстью вымолвил Робин.
Тогда Ринэм в последний раз взглянул на него, застонал, и, презирая боль в раздробленной передней лапе, стремительными рывками понесся прочь. Через несколько мгновений, переломив кости нескольким волкам, он уже вылетел из крепости — еще в несколько рывков, оставляя на снегу кровавый след, отлетел еще метров на сто. А в мозг его уже вцепился раскаленными своими когтями ворон: «Изменник! Трус! Ничтожество!.. Не владеть тебе миром, а мерзнуть в снегу! Немедленно — я приказываю тебе: немедленно вернись в крепость и…»
Ринэм боролся молча, но отдавая этой борьбе все силы — он чувствовал, как овладевает им некая могучая воля, как тянет его: вот только повернуться, и вновь будет чувствовать этот упоительный вкус крови, и, главное то — эта сила могучая будет уже относиться к нему с благостью, а сам он будет владыкой, и… Чего же стоило — только то повернуться, только вспомнить, с какой легкостью совершал он убийства совсем до этого незадолго…
Но он боролся со страстью — и, наверное, он был бы сломлен; ведь, больше всего ему хотелось получить эту Силу, а она ускользала, страшнее всего былого погибнуть безвестно, а, ведь, именно такая смерть ему и грозила. Но он вспоминал: «Люблю» Робина, и потому завыл — он поднял к полной, кажущейся ослепительно до безумия яркой Луне, окровавленную свою морду, и издал этот протяжный, страстный вой — он звал свою стаю, это был сигнал зовущий к каким-то новым целям, к новой крови — этой вой, от которого кровь леденела в жилах, единственный и мог оторвать волков от их кровавого пиршества — он, возникнув на ноте, кажущейся предельно высокой, от которой голова, грозясь разорваться, трещала — восходил все выше, он вливал страсть, жажду мчаться куда-то прочь, навстречу Луне, не только в волков, но, даже и в людей. И волки попросту забывали о тех, на кого только что с таким ожесточеньем бросались — они разворачивались, они перепрыгивали через завалы, и устремлялись к вожаку, веря, что он их приведет к какому-то кровавому океану, а кипящие валы которого можно вгрызаться, и до бесконечности насыщать свою утробу.
Как по мановению, менее чем за полминуты среди развалин не осталось ни одного волка, кроме тех, кто был тяжело ранен, или же — уже мертв.
Волчья река, потерявши не более чем пятую часть, все еще оставалась громаднейшим сборищем этих хищников — несколько тысяч, а, ведь, многие из них, даже и в развалины не успели ворваться, и желудки их орали от жажды, и они, щелкая клыками, бросались на своих располневших сородичей — и все они, с каким-то яростным, пристальным вниманием вглядывались в своего вожака, которого все не оставляли мученья, и голос впивался в него, выкручивал всего наизнанку: «Раз ты такое ничтожество, я оставляю тебя! Ты примешь свой жалкий человеческий облик, и будешь растерзан ими!.. Чувствуешь, как клыки вгрызаются в твою плоть, как дробят кости…»
— Он сказал Люблю! Люблю! Люблю!!! — Ринэму казалось, что он выкрикивает эти слова, но, на самом-то деле — вой страстный из него вырвался, и он совершил прыжок.
…Еще прыжок, еще прыжок, и вот он, израненный, с раздробленной лапой, помчался впереди стаи еще быстрее, нежели устремлялся к этому месту. Больно, больно — как же больно ему было от того, что он совершил!.. Перед глазами вспыхивали разорванные им же тела, он чувствовал их кровь — она переполняла его желудок, его начинало рвать, но он бежал не останавливаясь, оставляя кровяной след, который еще больше разжигал страсть, в бегущих следом. Он жаждал убежать от этого кошмара, и он вырывался все дальше и дальше даже от самых стремительных из стаи — при этом давил этот могучий глас: «Ты должен вернуться! Ради счастья многих, ради собственного величия!» — но он вновь и вновь вспоминал «Люблю» Робина и находил в себе силы совершить еще один рывок, еще, еще, еще…
Как уже было сказано, такой страстный призыв был в вое Ринэма-оборотня, что многие из защитников развалин так же едва не бросились вслед за волками — некоторые даже и бросились, но, все-таки, здесь человеческий разум победил, и они поворотились, едва только выйдя из прикрытия стен. Через некоторое время все стали собираться возле главного выхода, где столь великое множество тел было навалено, что пришлось их разгребать: тела павших воинов разложили по внутренним коридорам, а груды перерубленной волчьей плоти отбросили в сторону. Воины смотрели друг на друга — все окровавленные, и мало кто не израненный, некоторые едва на ногах держались, но никто не говорил ни слова, все же взирали друг на друга с превеликим изумленьем, и никак не могли они поверить, что еще, каким-то образом живы, когда как уже смирились они со своей смертью.