Кончилось же все это тем, что силы покинули и Даэна и Рэниса. Они уже не могли поднять оружия, а тела совсем их не слушались, и казались одной кровоточащей раной. Вся поляна была заполнена окровавленными телами, но живых «мохнатых» надвигалось еще больше нежели вначале.
— Ну, вот и все. — печальным голосом изрек Даэн. — Какое-то безумие на меня нынче нашло… Ты уж прости…
— И ты меня прости…
И тут «мохнатые» бросились на них со всех сторон, повалили на кровавый, стоптанный снег; однако, и убивать не стали — замахнулись было древками копий, чтобы оглушить, однако, тут вновь раздался пронзительный вопль, и их не стали даже бить, так как и тот и другой пребывали уже в таком состоянии, что еще несколько ударов могли лишить их жизни.
Но уж очень эти «мохнатые» были голодны; вот потянули к лежащим свои лапы, и видно бы, тут же и разодрали в клочья, если бы опять не вмешался их предводитель. Но на этот раз кто-то осмелился ему возразить — раздался похожий на предсмертный хрип возглас, и тут же еще несколько голосов ему вторили. Вопли не умолкали — они возрастали с каждым мгновеньем, и теперь каждых из «мохнатых» визжал: никто из них не слушал своего сородича, но каждый старался издать как можно звуков в одно мгновенье — в результате все сливалось в единый поток — словно это кровь, перемешенная с острыми железками, перебивала через какой-то край: все сильнее и сильнее, в любое мгновенье грозясь захлестнуть эту полянку. Еще несколько мгновений эта кровь хлынула: надо было видеть эти выпученные, испускающие безумный свет глазищи, эти дрожащие, окровавленные лапы, чтобы понять, что такой исход был предрешен. Голод уже довел это племя до того состояния, что они пожирали мертвых своих сородичей, и ни о чем, кроме как о еде их отупевшие, иссушенные мозги не могли помышлять — и вот теперь один вид этих молодых людей, этого свежего мяса их пьянил, а тут их предводитель посмел указывать, что прежде надо отнести их в пещеру — и ясное дело зачем: чтобы ухватить кусок получше, а то и все драгоценное мясо!
Та схватка, которая завязалась теперь, много превзошла по ярости прежнюю. Теперь, каждый бил каждого: ни у кого не было здесь сообщника, каждого окружали враги, жаждущие урвать у него кусок мяса — каждый бил с ожесточением во все стороны, и со всех же сторон получал удары. Тела валились на тела, а на них лилась все новая кровь, падали отсеченные органы, и темно кровавое облако окутало поляну — казалось, будто это преисподняя, где разъяренные души, не в силах простить, не в силах примириться, все грызутся, все терзают друг друга. На Рэниса и Даэна повалилось несколько разбитых тел, но они их оттолкнули; а сами жаждали уползти незаметно из этой бойни, но как же здесь было уползти, когда вокруг только и топтались десятки, сотни ног?! Когда и на них падали все новые, когда и собственные тела были изранены до такого состояния, что и даже незначительное движенье отдавалось мучительной болью…
В эти то мгновенья, когда схватка достигла наивысшего предела, когда все вырывалось изуродованными, окровавленными мордами; когда хруст костей слился в одну отвратительную какофонию вместе с хрустом костей; когда вся поляна перемешалось в единый рубящий сам себя организм — в эти мгновенья и появилась Вероника, которая поддерживала Сикуса, которая вернулась на эту поляну, надеясь найти здесь Рэниса и Даэна уже помирившимися, уже относящиеся к себе так, как относится любящий брат к любящему брату.
Зловещую какофонию она услышала всего лишь в нескольких шагах, так как стволы деревьев поглощали все звуки. Но вот она выступила из-за ствола, и картина открылась пред нею сразу: в темно-сером свете она увидела это многорукое, многоногое чудище, которое в агонии билось здесь, выплескивало из своих глубин десятки перекошенных морд, все исходило кровью — и все билось, билось…
И тогда Вероника повернулась к Сикусу, и так слезно, с такой то печалью на него взглянула! С таким то чувством светлым да могучим, и произнесла она голосом своим нежным, ясным, лишь немного от всего этого дрогнувшим:
— Вот что: не надо тебе на все это смотреть. Ты, бедненький, так устал, что… посиди вот за стволом этого дерева, отдохни, да, смотри не волнуйся; я то скоро вернусь, и все будет хорошо…