Буря

Сикус хотел было возразить, но тут же и осекся — попросту не посмел ей возразить, хотя оставаться на месте, в то время, как ей, будет грозить какая-то возможность. Нет: он, все-таки, не посмел возразить ее воли, и безропотно перешел за ствол дерева, где и был усажен ею — сама же Вероника поспешила к бьющемуся чудищу.

Она возвела свой голос как можно громче, и вот, что им говорила:

— Остановитесь же! Я молю, чтобы вы остановились!

Многие захотели на этот необычайный голос повернуться, однако, не могли уже остановиться, так как боялись, что, как только остановят свои удары, так и будут поражены своими противниками. И вот Вероника протянула к ним руки, и попросила еще раз — голосом таким проникновенным, что даже и самое жестокое сердце дрогнуло бы. Схватка не прекратилась, однако же — стала значительно более вялой, и удары наносили вяло, и совсем не такие сильные, как прежде.

— А вот я вам сейчас песню спою. Меня ей Хэм научил, ее в Холмищах, в весеннюю пору пели. Вы вот послушайте:

— То ли в облачном движенье,
Светит ярко солнца луч;
То ли в листьев окруженье,
Голос птицы так певуч.

То ли поля ароматы,
Мне наполнили всю грудь;
Или любовью мы объяты,
Правим с пением свой путь.

То ли в травах говорливый,
Светит солнцем ручеек,
То ли это твой смешливый,
Ясный, милый голосок.

То ли в небе, толи в рае,
Нынче я к тебе иду,
То ли в сердце, толи в мае,
Я несу тебе звезду…

И этой песней бойня была остановлена. Все эти «мохнатые», пораженные этими мелодичными звуками, словно колдовским заклятьем, забывали про свою вражду, и окровавленные, тяжело дышащие, поворачивались к Веронике; вглядывались в нее пристально, ожидали, когда она продолжит.

А она, мило им улыбаясь, спрашивала:

— А Рэнис и Даэн, где они?

Те двое услышали ее голос, и все это время пытались дать о себе знать, наконец — у них вышел негромкий возглас. Вероника, конечно, услышала их, и направилась навстречу этому окровавленному чудищу. Она все так же улыбалась; и смотрела все так же приветливо и никто не ведал, что на самом деле на душе она испытывала. Но лик ее побледнел, когда она подошла к мертвым или еще живым, но истекающим кровью, на почерневшем снегу лежащим. И ей надо было переступать через них, и, конечно, она не могла на кого-либо из них наступить, тогда как сделать это было совсем не легко, да и почти невозможно — настолько плотно они друг к другу лежали. Остальные смотрели на нее выжидающе, и уже их тела сводила дрожь, и ясно было, что они жаждут слышать это пение вновь… вновь и вновь.

От запаха крови, от этих безумных взглядов, от темного, наполненного болью воздуха, у Вероники кружилась голова, хотелось окунуться в воду прохладную, чистую, смыть всю эту боль. А они уже стонали, они уже вытягивали к ней дрожащие лапы, выкрикивали что-то на своем леденящем языке.

— А, вы хотите, чтобы я вам песню спела… Бедненькие, наверное и не слышали вы никогда песен. Дайте только вспомнить; ах — ну вот:

— Вечор в лесу, вечор в тумане,
Все в длинных тенях, все в обмане,
И недвижима тишина,
Я здесь, в лесу, я здесь одна.

Все мягче мрак, все гуще тени,
И словно змеи все коренья,
И в этой сладкой тишине,
Я, как русалка в глубине.

Так тихо здесь, так одиноко,
И в сердце мне дыханье рока,
Прошепчет: «Ты здесь в тишине,
И, хоть беги — ты все во мне…»

С этими словами, Вероника остановилась перед Рэнисом и Даэном, и, как только увидела, в каком они пребывают состоянии, так сразу и позабыла окончание этой песни, так и бросилась, так и повалилась перед ними на колени, и стала их целовать, даже и не разбирая, кто из них кто. А за спиной ее нарастал рокот — «мохнатые» пребывали в замешательстве, однако же, давал о себе знать и волчий их голод, и вновь они уже тянули свои лапы, и вновь тряслись; жаждя, жаждя чего-то…

Тогда слабым голосом смог промолвить Ринэм:

— Ты должна нам помочь. Пока они еще не совсем пришли в себя. Попытайся нас вынести, Вероника… Прости меня… Простите меня все!..

И вот Вероника попыталась приподнять сразу их обоих, однако, откуда у девушки, итак уже ослабшей от стольких потрясений, могли взяться такая сила, чтобы понести два, практически бесчувственных тела? Нет — это ей было не под силами, да и то, чтобы вынести хоть одного, требовало от нее напряжения всех сил. И она приподняла того, кто говорил — то есть Рэниса, при этом, она и не осознавала, что это Рэниса — оставшемуся Даэну она молвила: