Так было им решено, и больше его в родных местах уже не видели. Теперь домом его стала дорога. Наверное, об странствиях его, об выпавших на его долю приключениях можно было бы написать целую книгу, однако же, здесь скажу только, что пришлось ему многое пережить, и много славных деяний совершить. Он часто помогал несчастным, и многие были обязаны ему спасением жизни, многие славили его как героя — однако, он никогда не принимал никаких почестей, но всегда-то старался поскорее покинуть такое место, а шел все дальше, верша новые славные деяния, и даже не желая знать, что его уже почитают как великого героя, что сложены уже величественные песни, в его честь. Ведь, в странствиях, в лишениях, в постоянно грозящей ему смертельной опасности прошли многие годы, и давно уже осталась позади юность. Он прожил уже много, а постоянная тоска, да боль сердечная раньше времени избороздили его лик глубокими морщинами, волосы его стали седыми, а при ходьбе он опирался на посох. Всегда слезами и болью — нестерпимой, жгучей болью пылали его глаза, и каждый, кто в эти глаза заглядывал, старался поскорее отвернуться — это все равно, что к раскаленным углям прикасаться было. Давно уже забылись ясные песни его юности, и теперь все чаще вырывались из него пения больше похожие на тоскливые стоны:
Но он не останавливался, а ежели и останавливался, то разводил костерчик, и у него грелся — ему так больно на сердце было, так изгрызла его эта годами тянущаяся тоска, что легче действительно было лечь да замерзнуть; но он, в каждое мгновенье жизни своей помнил о прекрасной лебедице, помнил о долге своем — ведь он должен был поведать ей все — он и сам не заметил, как она стала его путеводной звездой в этой жизни, как он, каждое мгновенье вспоминая о ней, и, как бы прибывая при этом рядом с нею, очистился от всего дурного, и всем нес только счастье от благородной своей души — но самому то ему год от года все тяжелее становилось, и год от года считал он себя все большим грешником.
И вот стал он уже совсем старым: позади остались бессчетные дороги, города, тысяч лиц, пейзажи прекрасные и мрачные — позади остались многие-многие одинокие весны, печальные осени, голодные зимы. Это был летний день — он всходил на вершину холма, а вокруг все полнилось от птичьего пения, порхали бабочки, пролетали стрекозы, благоухал широкий, неисчислимый ковер из трав и цветов. А он чувствовал, что смерть уже совсем рядом, и что, единственное на что ему еще хватит сил — взойти на вершину этого холма.
Так он и сделал: вот и вершина, и там он медленно опустился в эти травы. Холм был высокий, с него открывался вид на много-много верст окрест. Поля, реки, озера, бегущие по ним тени от облаков, и сами облака, плывущие в своем неспешном, торжественном движенье над ними. Как же красиво все это было, и как же, в то же время, до слез печально было старцу; и он шептал:
— Ну, вот я и ухожу из этого мира. И я не могу поверить, что жизнь то уже закончилась, не могу поверить и в то, что ждет меня преисподняя; а ведь, за грех свой действительно должен я попасть в ад. Но, как же я жажду любить, как же жажду любить. Ах, жизнь моя, молодость; все светлые и простые чувства — неужели теперь вы уходите, уходите без возврата?.. Неужели же это последние мгновенья, когда я вижу эту красоту, а там, впереди — один лишь мрак дожидается меня, и… Нет — и во мраке, и в пламени вечном все равно любить не перестану, пока жива моя душа — все равно любить не перестану. Но как же жаль, что не нашел тебя. Где же ты, Любимая моя, звезда моя?
И вот увидел он, что по небесной лазури, парит белокрылая лебединая стая:
— Как же высоко вы, милые лебеди. И нет уже сил вам крикнуть. Но, все-таки, хоть перед смертью, довелось еще раз тебя увидеть.
Но тут увидел он, что лебединая стая снижается к нему: все ниже-ниже, вот промелькнули прямо над головою белоснежные крылья, вот опустились они траву, рядом с ним, и обратились в созданий столь же прекрасных, как высочайшие эльфы из Валинора. Среди них была и дева-лебедь, за прошедшие годы, она почти совсем не изменилась и даже, пожалуй, стала еще более прекрасной, нежели прежде; и улыбалась она ему в светлое печали, а в очах ее были и нежность, и прощенье. Голосом небес, пропела она ему: