Буря

— Ну, право, быть может после встречи. Идти то совсем немного осталось.

— После встречи то, быть может, и не доведется нам больше пообщаться: разойдутся то наши дороженьки в разные стороны — ты в свой мир навек уйдешь; ну а я — в свой. Нет, пока наши души еще так близко волей случая расположены, давай-ка рассказывай. Ну и я тебе потом кое-что важное сообщу…

Мэлсар вздохнул; и негромким певучим голосом извлек из своего мира:

— Я слышал: для эльфа милее нет моря,
Я слышал: на бреге забудется горе;
И ветер Манвэ нас с собою возьмет,
И к дальним горам навсегда отнесет.

Я слышал, я слышал — в ответ говорил:
Здесь рай мой и место; ведь здесь я прожил;
По этим лесам я с мечтою ходил,
И деву прекрасную здесь полюбил.

И что мне блеск моря, и рокот валов,
И пение мудрых, огромных китов?
И что мне край дальний, накрытый мечтой,
Ведь здесь, по тропинкам иду я с тобой.

Здесь каждое дерево, каждый изгиб,
Мне памятью, чувством, слезой говорит.
На этих полянах я в детстве играл,
Под этим вот небом о вечном мечтал.

Вот здесь вот, под этой небесной сосной,
Стояли обнявшись — обнявшись с тобой.
Тебя уже нету, тебя не вернуть;
Но памяти, чувствам — нет, нет не уснуть.

Тебя уже нету, но ты, ведь, со мной;
Я вижу твой волос в луче — золотой,
И голос твой в грезах ласкает меня,
И льется потоком живого огня;

Всегда ты со мною — куда ж мне идти?
Ведь найденный рай вновь уже не найти;
И моря далекого нежный прибой,
Поет в этих кронах, где я вновь с тобой.

Сильнэм был растроган, и проговорил изменившимся голосом, в котором эльфийского было больше, чем за все последнее время:

— Вот и ты подтвердил то, о чем я говорил недавно. Ведь ты живешь в своем мире; живешь воспоминаньями, живешь мечтою… Да что говорить, когда уже все сказано. Ну, вот сверкнул — так ярко сверкнул твой мир, что даже слезы из мои глаз выбил. Вот и спасибо. Ну, раз ты сверкнул чистотою, раз ясное свое чувство вздумал мне подарить; так я тебе сейчас нечто такое мрачное изолью, что ты к моему миру отвращеньем пропитаешься… Вот сейчас и скажу!.. Да знаешь ли ты что!..

Но в эти мгновенья один из шедших рядом эльфов одернул его:

— Тише, тише. Мы уже совсем близко к ним подошли, нас в любое мгновенье услышать могут…

Конечно, говорил он это из самых лучших побуждений; и, ежели они хотели приблизится незамеченными, так просто необходимо было прервать эти громкие восклицания. Однако, для Сильнэма, этот, прервавший его голос, был все равно, как удар — его аж передернуло всего. Только что он собирался сделать, как ему казалось, величайший подвиг, жертву совершить, а тут эти чувства от которых его словно пламенем вскружило, были таким образом прерваны. И тут же гнев больший, нежели когда бы то ни было, нахлынул на него. О — как же он презирал, как же ненавидел их теперь! Он был зол на себя за то, что едва-едва не открыл самого сокровенного. И он теперь ясно видел, как то, что он копил в себе годами, что было в нем самым сокровенным, что и было по большей части его сущностью, будет вынесено на их рассмотрение; как они будут говорить ничего не значащие реплики, как они, совершенно ничего не знающие, и судящие как-то по своему, с позиций своих, волей случая пришедших воззрений!

И вот он вновь усмехнулся, и весь задрожал, а в глазах его потемнело, от боли, от этих мрачных, зовущих его голосов — он тихо прошептал:

— Нет — я вам, все-таки, после расскажу. А теперь — вперед!

Он стал действовать так, как и задумал еще ранее: прежде всего — обогнул деревья и направился к костру, возле которого сидели Цродграбы, выставив пред собою клинок, и оря на орочьем языке, то, что потом хотел выдать якобы за слова о мире. Затем, когда Цродграбы вскочили, он отшатнулся, и сделал это так искусно, что шедшим позади показалось, будто в него метнули какое-то орудие. Он схватился за бок, прокричал еще что-то, подошел вплотную к Цродграбам, пошатнулся как бы еще от одного удара, и тут сам замахнулся ятаганом, рассек голову; тут же завязалась схватка, об исходе которой уже было сказано выше. Там же было сказано, что среди эльфов несколько погибли — так вот: погибли двое, и одним из них был Мэлсар…