К этому времени он уже вплотную к ней приблизился, уже склонился над нею, и жуткий его прорезанный паутиной, окровавленный лик был рядом с ее, и все это напоминало какой-то кошмарный сон. Вот Нэдия ударила ладонями в его грудь — так сильно, что он бы вновь отлетел, однако, Нэдия сама его удержала, стала сжимать руки на его груди — все сильнее и сильнее: однако, и сама не осознавала этого, и он тоже не чувствовал боли.
Вот прерывистым голосом проговорила она:
— Ну, и зачем же все это?!.. Что дальше то у нас будет?.. Ну, и чем все это закончится… Ну, говори же что-нибудь! Говори! Объясняй, если ты духов каких-то обвиняешь, так говори — как от этих духов избавиться можно?!
— К Гэллиосу!.. Да — к моему старому учителю; он зовет — он говорит… В общем, у него в жилище… с его то помощью… Быть может, поспокойнее будет.
— Хорошо, хорошо. Давай успокоимся!.. Давай не будем орать! Сколько мы сможем так продержаться: минуту, две?!
— Я ж не могу без тебя — понимаешь ли ты это, Нэдия?! Вот — я тебе признался, я тебе столько высказал; а теперь то твоя очередь пришла: да — теперь ты! Теперь ты! Говори все: ведь, ждал же — да! Ведь, сердце то жаром отдалось, когда я застучал — ведь, сердце тебе подсказало, что — это я к тебе в дверь барабаню!
— Да — поняла, потому что никто, кроме тебя, не стал бы так барабанить!
— В бурю то?! А ежели от дома далеко — чтоб спастись то?!.. Обманываешь!
— Не ори на меня так! — взвизгнула Нэдия.
— Хорошо, хорошо — не стану больше; прости, прости; но, все-таки — отвечай: ведь, уже знала, что — это я. Ждала! Ведь, хотела, чтобы я пришел — вот это-то главное хочу от тебя услышать.
Проговорив это, он вспыхнул, заскрежетал зубами — от исходящих от него волн жара кружилась голова. Нэдия продолжала сжимать руки на его груди, и вот надавила с такой силой, что у нее треснул ноготь, а у Альфонсо выступила кровь. Он не чувствовал этой боли, однако же хруст ее ногтей раскаленными иглами вонзился ему в голову, и вот он перехватил ее сжатые до белизны кулачки, и сам, не отдавая себе отчет в том, что делает — оторвал их, от своей груди, стал сжимать, и все сильнее и сильнее — так, что в скором времени, они должны были раздробиться…
А Нэдия почти уже выкрикнула правду, что она действительно ждала его с последней между ними бури, которой минуло три дни; она уже почти прокричала ему, что все эти дни, места себе ни на мгновенье не находила, что могла думать только о нем, и питалась какими-то непонятными, но могучими, изжигающими ее чувствами; и, что, как только он застучал, почувствовала, что: «Да — это он, ОН!», что, забыв обо всем, несказанно обрадовалась, и, даже рассмеялась нервным, надрывистым смехом; и что, когда уже открывала дверь, так несказанно разъярилась и на него, и сама на себя, за эту глупую, ни к ему не ведущую радость. Разъярилась, что вот он пришел, а не сгинул куда-то; хотя, если бы он сгинул, так и она бы сгинула, так как и не знала бы, как жить то дальше — и, все-таки, она была в ярости на него, что он, мужчина, не сделает что-то такое немыслимое, что вот он опять будет стоять, и терзать и ее и себя, а не унесет прочь, в такое место, где бы ничто-ничто не напоминало об этой жизни. Но ни в чем этом она не призналась, когда он так заскрежетал зубами, когда стал сдавливать ее кулачки, когда смотрел с такой вот болью. Только на мгновенье острая, пронзительная жалость ударила ей в голову, но вот уже вновь бешенство — и такое то бешенство — она едва ему в лицо не плюнула; ну а взглядом то и плюнула!..
Он почувствовал отшатнулся; заорал что-то оглушительно, и в эти мгновенья, буря достигла своего предела: дом передернуло несколько раз, и стены стали кренится, затрещали балочные перекрытия, сразу в нескольких комнатах зазвенела бьющаяся посуда; а что был за грохот! В этом грохоте, пронизывающем стены, как щепка в многометровом водовороте, потонул вопль Альфонсо. С улицы раздался треск ледяной громадины, который перешел в звон столь сильный, что, казалось — все эти ледышки впивались в уши; в одном месте стена выгнулась, треснула; некоторая часть ставен была вырвана — осколок вонзился в стену, а в проем метнулось состоящая из мельчайших дробинок кисея — она врезалась в стену, стала разлетаться по ней, образую плотные, белые наросты. Вот Альфонсо бросился к Нэдии — он перехватил ее за руку, она попыталась его ударить ее другой рукой, но он перехватил ее за шею, сдавил так, что она не могла больше пошевелиться, заорал на ухо:
— А-а! Я знаю, стерва ты проклятая, палач, мерзавка — знаю, чего ты хочешь! Чтобы все это прекратилось! Ну, давай — что стоит — побежали к этой двери, вырвемся на улицу; там обнимемся так крепко, что кости затрещат; а этот лед будет бить и бить нас — сорвет сначала кожу, потом мясо и сухожилия, мускулы — даже и кости будут раздроблены, но нам то уже будет все равно, мы то уже далеко, от этого места будем!..