— Довольно!.. — и вновь самые разные сильные чувства перемешались во взгляде Нэдии. — Что же — тебе то важнее, чем я…
— Нет-нет: ты не дослушала: я хочу взять тебя с собою.
— Ах, с собою?! Как довесок к счастью, что ли?!..
— Нет-нет. Я же стану Великим, я же всем миром смогу завладеть! Я словно возродился теперь; я такие сейчас в себе силы чувствую, что… Ты станешь королевой нового мира, моей королевой, моей единственной! И лишь об одном прошу: пойдем со мною!
Нэдия ничего не отвечала, но смотрела все тем же выразительным, и словно наотмашь бьющим взглядом.
— Куда ты меня возьмешь?.. Взгляни-ка на твои пряди…
Она еще что-то говорила с чувством, а Альфонсо уже разъярился: его бурную душу воротило от всякого препятствия; и вот, теперь, когда она вздумала упомянуть, о своих поседевших кудрях, он рассвирепел на эту преграду; и он почти закричал:
— И что ж?! Мучилась так из-за меня?!.. И теперь что — будешь меня этими мученьями попрекать: вот, мол, какая я святая; вот, мол, что из-за тебя стерпела, так любуйся же на мои седины, и сам страдай, и благоговей предо мною?! Быть может, ты так и замышляла изначально?! Быть может, ты и сама себе отчета не отдавала, но уж очень тебе захотелось пострадать, да посильнее: так пострадать, чтоб я тебя потом пожалел. Ради того, чтобы меня разжалобить, и напустила на себя эту боль!.. И вот теперь: смотри на седину, и благоговей перед Нэдией! Да, да — хитроумная ты! Насквозь тебя вижу: именно этого хотела! Да, да!
И он так разошелся, так рассвирепел, что в глазах его потемнело, и весь мир пред ним выцвел, побледнел — стал безжизненным, словно бы выгоревшим. Вот метнулся к нему Гвар — показалось, будто — это вспышка света во мраке… Пытаясь вернуть прежнее счастливое состояние, Альфонсо поймал ладошку Нэдии, быстро заговорил:
— Ну, ничего-ничего: я тебя прощаю. За все, за все прощаю!.. Вот выслушай стихотворение ведь, тебе оно было посвящено. Помнишь, мы шли по взморью, в летний день… ах, как давно это было! Помнишь ли, как я упал тогда пред тобою на колени, и как, держа эту вот самую ладошку, в очи вглядываясь в которых два заходящих светила пылали, произнес эти строки.
— Нет! Замолчи! Отпусти руку!.. Слышишь ты?!..
Альфонсо ничего не слышал — он понимал, что возникшее утром чувство разбито безвозвратно, и ожидает впереди очередная боль; но, все-таки, страстно жаждал вернуть то счастье; и вот, видя пред собою расплывающийся, темнеющий контур Нэдии, проговорил совсем не те строки, которые вырывались из него, когда они были на взморье, но те, которые пришли теперь, в приступе этого отчаянья:
Теперь разъярилась Нэдия: ведь, когда Альфонсо был без чувств, когда он не мог говорить ни слова, и двинуться не мог; тогда она уже вообразила его святым, — когда он был в забытьи, она говорила ему пламенные, от самого сердца идущие речи, и воображала, будто он отвечает, так как ей хотелось бы: и в эти дни совсем она забыла все былое, и совсем уж уверилась, что пред нею великий, Любящие ее нежно и преданно. И вот теперь этот образ был разрушен. Этим своим стихотворением он только напомнил ей о всей боли — и она была разъярена; ей уже казалось, будто он как-то околдовал ее, и совсем немыслимым казалось, что она могла так переживать за него, как бессонные ночи проводила, как рыдала, из жалости к нему. Зато вспоминалась ненависть, при последней их встречи, и вот она вскрикнула:
— Ненавижу! Иди же ты прочь! Прочь! Подлец! Убирайся из этой чертовой крепости навсегда! Да-да! Раз ты хочешь уходить, так и убирайся! Да — это хорошо, что ты уходишь! Значит, никогда я тебя больше не увижу, значит — конец моим мученьям!.. На войну ты уходишь?!.. Так что б тебя зарубили на этой войне — да какой-нибудь гнусный орк, чтобы разрубил тебя, потому что любой орк тебя лучше! Да какое же ты ничтожество, ежели утром мне еще клялся, и все сердце в эту клятву вкладывал — и в тот же день изменяешь! У тебя нет ни чести, ни разума! Ничтожество! Грязь под ногами!..