Конечно, под такое пение, да под барабанный бой даже и самый сладкий сон сразу же улетел бы; вот и братья через несколько минут уже умылись, облачились в темные одеянья, и прошли в горницу, где за накрытым столом их уже ждал Гэллиос. Лик старца был спокоен и сосредоточен; вот, какими словами он их приветствовал:
— Сегодня вам предстоит проявить силу воли. Ежели вопреки всему вы останетесь здесь, да еще вашего брата оставите — значит, хоть на время удастся отвратить большую беду. Я прошу вас, выслушайте внимательно — все сведения получены из такого надежного источника, что сомневаться не приходится: вскоре у нас будут гости, и ваш брат вместе с ними; и, лучше бы вас вовсе не будит, но… он захочет вас видеть… Отговаривайте его… И еще: сегодня ночью каждый из вас должен был видеть вещий сон. Вы видели что-то очень важное, постарайтесь же вспомнить и передать мне…
— Я не думал, что сны могут интересовать такого мудрого человека, как Вы. — в напряжении произнес Вэллиат. — Ведь, что такое сны, как не преображенные, причудливо перемешенные впечатления от того, что мы видели днем, от того что мы представили днем с рассказов других, или из своего воображения?.. Бывают довольно забавные комбинации; но пересказывать их… Зачем? Зачем?
— Даже мудрейшим не дано понять того, что движет миром наших грез. А ты такой юный, и думаешь, что все уже знаешь… — спокойно промолвил Гэллиос. — …Я прошу вас: постарайтесь вспомнить.
Братья задумались, каждый по своему: Вэллас стал усмехаться, придумывать что-то забавное; у Вэлломира лицо было сосредоточенное и серьезное — он думал, как бы высказать все так, чтобы показать себя с лучшей стороны; что касается Вэллиата, то он, по обычаю своему, пристально вглядывался в их лица, словно пытался там найти ответ на какой-то мучительный вопрос. А потом, почти одновременно, лики каждого из них заметно изменились — они побледнели — и они уже не вглядывались, не старались что-то показать, или же придумать. Дело было в том, что вспомнилось им некое темное облако — облако это клокотало вокруг них, сжимало, засасывало куда-то; потом еще была темно-серая, наполненная призрачными тенями долина. Они шли среди каких-то тоскливых расплывчатый образов, и не было там ни одной четкой линии, не было ничего, на чем можно было бы остановить внимание — все тени да тени, удручающе однообразные, унылые; ни одного образа, который радовал бы сердце, но каждая тень ложилась на душу тяжестью, и хотелось то из того унынья вырваться, но некуда — и каждый вспоминал, как начинал он по этой призрачной долине метаться, но она тянулась и тянулась, во все стороны; казалось — не имела ни начала, ни конца…
— Ну, довольно. — прервал их теплый, лучистый голос Гэллиоса. — Что — вспомнили теперь?..
Братья оглядывались и с изумлением, и с испугом — ведь, никогда прежде не доводилось им переживать подобного. Они и сами не заметили, как погрузились в это воспоминанье, как окружающие их стены, и Гэллиос перестали что-либо значить, как мрачность эта заволокла сознание — и это, ведь, было только воспоминание о сне! Их дрожь пробрала, а лица сделались мрачными…
Тут Вэллиат даже проговорил стихотворение одного из Нуменорских поэтов:
— …Да. Даже и такие вот стихотворения приходят на память!.. А я знаю, чем объяснить это мрачное, кажущееся таким могучим видение. Дело в том, что мы три дня уже живем под камнями, не видели ни неба, ни моря, ни гор — от этой смены, от сжатости, и происходят такие видений…
Вэллиот еще долго мог бы рассуждать, однако, тут, все-таки, Гэллиос прервал его — своим спокойным сильным голосом. Он попросил, чтобы братья, все-таки пересказали, что вспомнили, но, при этом, не старались вспоминать более, дабы не испытывать вновь то мрачное состояние.
Они начали рассказывать, и, надо сказать — пребывали еще под столь сильным впечатлением, что, даже Вэллос не стал ничего придумывать — коротко каждый поведал о том, что видел; и вот теперь сидели темные, мрачные — ожидали приговор. А старец сам омрачился, и медленно-медленно проговорил: