Буря

— Вот с таким конем достигнем мы всего того, что предназначено. Никогда не видел коня лучшего, а сегодня воистину великий день!..

И тут Угрюм сорвался с места, и помчался во всю прыть, чего никогда прежде он не делал — и вообще, впервые так открыто показывал свои чувства. Как же стремительно он мчался! Я уверен, что Вам никогда не доводилось видеть, чтобы конь несся с такой скоростью!.. Он отталкивался своими могучими копытами, взрывая комья снега и льда вытягивал каждый мускул своего тела вперед, и перелетал так шагов на десять, там вновь врезался копытами в зимний настил, разрывал его, и уже летел в новом прыжке — не успели они еще опомнится, а он уже был в сотне шагов, уже в двух сотнях — и черный конь, и облаченный в темные одеяния двухметровый всадник на нем — они, казалось, слились в единое, и от могучей фигуры этой исходила великая сила; казалось, во сейчас расправит этот конь черные крылья, и взмоет, в стремительном этом движенье, над морем. За копытами поднимались сияющие радужным многоцветьем взбитые облачка, и тут все услышали грохочущий голос Альфонсо, который несся, отражаясь от уступов Синих гор, дробился, образуя многоголосый, торжественный хор:

— Лететь навстречу морю, сияющий волне;
Лететь подобно вихрю, объятому в огне,
В стремительном движенье, любить и создавать,
Пусть громом грянет пенье — но жажду я мечтать!

Я жажду, чтобы буря, в сияющей грозе,
Предстала перед нами во всей своей красе!
И сам, подобный вихрю, я буду грохотать,
И над волнами мчаться, и звезды создавать!

И, в эти мгновенья, он уже достиг стен крепость — и жаждал, чтобы поскорее эти стены остались за спиною — только бы не видеть их, ненавистные, никогда больше. И он рычал: «Теперь я свободен! Свободен! Да — я свободен! И прочь прошлое! Прочь мученья — никогда вы уже не вернетесь!»

А незадолго до этого, Нэдия, которая и не совсем еще оправилась от удара Альфонсо, и шея которой распухла, посинела — незадолго до этого она металась по своему, обмороженному дому, и не находила себе места, и вовсе даже и не знала, что ей дальше делать. Каждое мгновенье для нее было мучительно, и вот она подбежала к столу, и достала тетрадь, в которой когда-то, под руководством Альфонсо пыталась писать стихи. Вот одно — единственно написанное стихотворение — тогда она долго не могла начать, все перечеркивала первые строки, и, наконец, словно бы в голову ей что-то ударило, и, не останавливаясь, дрожащей рукой, написала она:

«Я и люблю, и ненавижу,
Не зная, как то объяснить,
Когда твой лик во мраке вижу,
Не знаю, как мне то вместить.

То, вдруг, мне нежность душу вскружит,
То злоба грузом угнетет,
А сердце, — то с печалью дружит,
То море мне на раны льет.

И все равно друг к другу тянет,
И душу гложет, душу жжет,
То ненависть вдруг громом грянет,
То нежность в небо вознесет!»

И, когда она записала эти строки, стал на нее кричать Альфонсо, что она в чем-то его обвиняет… в общем была очередная, доведшая их до полного исступления, едва ли не до смерти буря.

И вот теперь, вспоминая это, она понимала, что, несмотря на всю боль, которую испытывала с ним; она, когда его рядом не было, и не жила вовсе. Да — питалась теми воспоминаньями, да — металась из угла в угол; но, все-таки, понимала, что, при этом, лишь только с ума сходит; а, перечитав эти строки, схватилась за голову, и застонала, завыла волчицей — как же ей не хватало Альфонсо! Вот вскочила она, перевернула столик, разорвала в клочья тетрадь, и безумным, совершенно не человеческим голосом возопила:

— Где же ты?!.. Приди, приди и я тебя расцелую!.. Нет!.. Ты, гадина — ты мне всю душу уже изорвал! Приди, приди — и я тебе горло разорву! Я тебя… слышишь ты?! — Одного тебя люблю!..

И тут то ей нечто и подсказало, что она должна бежать к воротам, и там то и встретит этого любимого-ненавистного. Она ничего не одевала, так как, входя в дом, и не переодевалась, и она позабыла не только про одежду, но и про еду — так как в последние три дня ничего ни ела и не пила, и, хотя ее тело иногда сводила некая слабость и боль, она тут же вытесняла их мучительными воспоминаньями об Альфонсо.

И вот, вырвалась она из городских ворот, и, как раз в то мгновенье, когда подлетал на Угрюме Альфонсо — она вскрикнула, и, охваченная все тем же чувством, бросилась ему наперерез; Угрюм не изменил своего движенья, и должен был сшибить, раздробить ее своей могучей, стремительной грудью. Альфонсо тоже увидел ее, и в одно мгновенье, те яркие юношеские чувства, которые так бились в его груди померкли, и его боль охватило; и, вдруг, вопреки всему тому, что он говорил в последнее время, он понял, что безумно любит ее, что нигде не будет без нее счастлив — и в одно мгновенье он уже решился, и оттолкнувшись от седла, прыгнул-метнулся к ней, сбил ее с ног, а темная громада Угрюма промелькнула над ними темной тенью; перестук копыт, кружась в воздухе, отлетел, замер в отдалении — но это для них уже ничего не значило. Разгон был столь велик, что, страстно обнявшись, они отлетели метров на десять, и там еще покатились, и все вокруг них сверкало яркими, радужными цветами. Они не чувствовали боли от удара, не видели этих радужных цветов — все их сознание занимало чувствие от этой встречи, и перемешанные в нем страстная любовь, и страстная ненависть не давали им разжать объятья; напротив — они впивались друг в друга все сильнее и сильнее, и, даже выли от этой страсти.