Последние слова он прорычал оглушительно громко, и, совсем ослепнув от своего гнева, бросился на старца со сжатыми кулаками; он и замахнулся — старец даже не пошевелился; никаким жестом даже и не пытался себя защитить, но смотрел все тем же кротким, спокойным взглядом.
Альфонсо возвышался над ним темной громадной тенью, его могучая рука была занесена для удара, а паутинчатое лицо искажено судорогой гнева:
— Отвечай же ты, проклятье, зачем тебе это было нужно?! Где Она?! Я убью тебя, ежели ты не расскажешь! Отвечай, что тебе от меня нужно?! Что за благо — почему ты думаешь, что твое благо подходит для меня?! Отвечай! Что же ты все молчишь?! Отвечай немедля!
Теперь Гэллиос отдышался, теперь его лик стал совершенно умиротворенным, а на искаженный судорогой лик Альфонсо он смотрел с мягкой печалью, с жалостью. Кроткая улыбка чуть коснулась уголков его губ и он прошептал:
— Ну, что же — будешь бить?
— Сейчас же разобью тебе все кости, ежели не сознаешься с кем ты в заговоре, и что вам от меня нужно!
Альфонсо уже уверился, что кто-то недостойный, завидующий грядущему его величию, действительно устроил против него целый заговор. Рука его дрожала, он готов был обрушить удар на Гэллиоса, но все-таки, что-то еще удерживало его.
— Отвечай!.. Кто тебя подучил?! Отвечай! Считаю до трех и… Раз…
Но до трех он так и не досчитал, просто наступило мгновенье, когда гнев его достиг таких пределов, что просто для того, чтобы сдержать руку, требовались усилия нечеловеческие, это превратилось в настоящую пытку — и он весь покрылся испариной; весь мир преобразился в стремительно перемешивающееся темное облако, и пред ним стояло что-то враждебное, ненавистное… и, все-таки, он еще как-то сдерживал этот удар.
— Отвечай!!! — взвыл он волком, и тут же отступил назад, постоял там несколько мгновений, покачиваясь из стороны в сторону, а затем — повалился на колени.
— Спасибо тебе. — тем же спокойным голосом проговорил Гэллиос.
— Спасибо? Спасибо?!.. И за что ж благодаришь ты меня?!..
И тут Альфонсо разразился страшной бранью. Вообще то, не так часто он ругался, но тут его как прорвало, и он выплескивал из себя эти злобные ругательства и минуту, и две, и три — ему уж самому от всей этой грязи кабацкой тошно стало, и каждое то слово, словно бы тьмою его голову сжимало, однако, он не мог остановиться до тех пор, пока Гэллиос не подошел, не положил ему руку на плечо, не повторил это «Спасибо».
— Спасибо?! Ну, за что ж… За что ж благодарите вы меня?!
— Да за то только благодарю, что только ругаешь, а не бьешь.
И вот от этой фразы кроткой, словно бы оборвалось что в сердце Альфонсо. И вдруг такая жалость к этому старому человеку, такое презрение к самому себе в нем всколыхнулись, что он зарыдал. И он, словно молитву покаянную шептал:
— Простите, простите меня! Да как я мог?!.. Я… ослепила меня злоба то…
Тут он поймал его ладонь, стал целовать ее, орошать слезами, и все молил:
— Мне уж самому так мерзко! Так то на сердце больно… Сам себя я не смогу простить… Нет, нет — не могу я дольше этой боли выдерживать!.. Пожалуйста, пожалуйста — скажите, что прощаете меня!.. Какой же я грешник, какой же я гад, ничтожество после этого!.. Но пожалуйста, простите меня — нет сил мне дольше эту муку терпеть!..
— Сыночек ты мой… — и тут, по голосу, понял Альфонсо, что и Гэллиос тоже плачет. — Прости ты меня, что не уберег тебя, что не все силы выкладывал, чтобы спасти… Прости за эту старческую слабость!.. Ну, а за что же ты у меня прощения просишь? Или не вижу я, как ты сам то мучаешься?.. А я то когда-то таким же как ты был… Ты то, молодой еще совсем!..
В это время, над Синими горами распахнула свое огнистое покрывало заря. Звезды почтительно отступали перед ее торжественным шествием, а она все румянилась, таким чистым светом, будто щеки юной девы; и такая свежесть, такая ясность была в этом, только рождающемся дне, что и в глазах Альфонсо просветлело, увидел он какие-то прекрасные формы, а перед ним стоял… нет — вовсе и не старец Гэллиос, но некий молодой человек — того возраста, в каком был Альфонсо, незадолго до того, как случилась буря, которая вымела его из Нуменора. Альфонсо все вглядывался-вглядывался в этого юношу, и понял, что это скорее дух, все очертания которого состоят из воздуха — но, все же, в нем была жизнь, и он узнал в нем…юного Гэллиоса. Тот мягко улыбался, и улыбка то была все та же: и у старца, и у молодого человека — все то же кроткое, спокойное чувство через эту улыбку сияло. А во взгляде этого молодого человека — в сияющем, святом взгляде, Альфонсо увидел великое, подобное светлому облако счастье — этот молодой человек радовался его раскаянью, и он, с радостью прощал его, и словно бы говорил: «Я брат тебе. Такой же человек как и ты, а наши души близки друг другу. И как хорошо, когда мы любим друг друга. И все люди должны так вот друг друга любить…»