— Ты не должен видеть!.. Беги прочь!.. Молю!.. Нет-нет — не о том молю, мой Любимый: останься ты рядом со мною, только не уходи, не убегай. Слышишь: ежели убежишь, так и брошусь за тобою!.. Не могу я без тебе ни мгновенья… Вот не было тебя, и не жила вовсе — одни воспоминанья о тебе были; но воспоминанья — это все о прошедшем, а нового то ничего!.. Я без тебе, во тьме, без жизни, в мучительном сне, а ты — ты словно факел яркий, пылающий ко мне врываешься, все вокруг освещаешь!.. Не оставляй же — не могу, не могу я без тебя!!!
В конце она зверем взвыла, слезы из глаз прорвались, и она забыла про губы, отстранила ладошку, и увидел Альфонсо, что еще больше те мертвенные морщины расползлись, он смотрел на эти жуткие губы, а они надвигались словно кошмар на постоялом дворе. Нэдия увидела его страдальческий взгляд, вскрикнула, переживая муку душевную, вновь закрыла губы, вся искривилась, даже потемнела от своего страданья, выкрикнула:
— Иди же, все-таки!.. Я вся такой стану! Не должен ты меня видеть!.. Уйди навсегда, и только запомни такой, какой прежде то видел!
Он пошатнулся как от сильного удара, но уходить и не думал; она же вдруг бросилась к нему, и, вновь обнажив губы, схватила обеими руками его у плеча, из всех сил, будто он уже убегал, потянула его к себе:
— Нет — не уходи! Еще хоть немножко то останься! На меня то не смотри, но дай я то на тебя в последний раз налюбуюсь… А можно ли налюбоваться?!.. Ты только не уходи, только лишь минутку еще рядом со мною побудь… Я знаю, что минутки потом мало покажется, и я еще попрошу, но ты только не уходи!.. Только эту, последнюю просьбу исполни…
Альфонсо вскрикнул, обнял ее за плечи, прижал ее крепко; прижал так, что кости затрещали, и прильнул к этим губам, почувствовал, насколько же они действительно отвратительные — совсем не ее, но чуждые, мертвенные губы — ему было мучительно больно, но, все-таки, он беспрерывно целовал ее, он жаждал, чтобы губы от поцелуя этого ожили, вновь мягкими, пламенными стали. Он понес ее куда-то, закружил в стремительном танце, а она позабыв о своем несчастье, оторвалась от его губ, но покрыла поцелуями все его лицо — ему казалось, что не поцелуи это, но удары плети, и он шептал ей страстные клятвы любви, а затем, увидев губы прямо перед своими глазами, вскрикнул сильно, отстранил ее в сторону, и стал надвигаться на стол, сидевшие за которым по прежнему, с напряженьем наблюдали за каждым его движеньем. Вот он выхватил тяжелый свой двуручный клинок, и взревев, что было сил ударил в основание стола, со стороны противоположной, где раньше сидела Нэдия. Часть стола всхлипнула и переломилась надвое, а все «мумии» тут же вскочили, расступились шага на два в разные стороны, однако ничего не предпринимали, некоторые взглянула на слепого старца, выжидая, что скажет он. Ну, а старец спрашивал слабым голосом:
— Что надо вам?..
— Неужели не ясно?! — в ярости и тяжело дыша выкрикнул Альфонсо. — Остановите проклятье!
— Значит вернуть красоту. — проговорил старец, и закашлялся. — …Так — это не в моих силах; одна только супруга моя любимая, нынче в гробу лежащая может все на прежние места вернуть. Но она ни за что не согласиться… Нет-нет — можете даже и не пытаться… А я могу вам помочь: только подойдите ко мне, обнимете меня за плечи, и через девять дней соединитесь со своей возлюбленной, но уже в жизни вечной…
— За безумца меня почитаете?!.. Решили жизнь, молодость у нас отнять, и чтобы мы еще к вам в объятия бежали?!.. Ну уж нет — не бывать тому, мумии вы проклятые!.. — и он новым ударом переломил еще часть стола.
«Мумии» отступили еще на несколько шагов, но вновь замерли, не зная, что предпринять. Альфонсо метал по сторонам стремительные взгляды, и вот приметил, что на самом краю освещенного пространства стоит гроб, кажется за ним, во мраке, витали какие-то образы; но, после пережитого на постоялом дворе — для Альфонсо это было совсем незначимо. Он переметнулся к гробу, ступил на белесое, словно седые волосы покрывало, и вот уже вглядывался в отвратительный лик ведьмы — среди всех этих посиневших бугров и впадин, выделялись губы — это были ласковые губы молодой девушки.
— Отдай то, что отобрала силой! Слышишь ты, воровка?!..
И тут глаза распахнулись — зрелище было отвратительным: они вздулись неимоверно, и под слизистой оболочкой набилась бело-желтая гниль — казалось, они сейчас прорвутся, выплеснуться на Альфонсо. И все же там было чувство: Альфонсо сразу понял, что все мольбы его бессмысленны, и она, чтобы он не говорил будет смотреть все так же, и ждать только, когда закончатся девять дней, и она молодая и здоровая сможет подняться из гроба.