Он не смог договорить — рыданья его душили, и ноги то слабели, и чувствовал он, что, еще немного времени пройдет и тогда то не выдержит, повалиться, останется лежать среди этих мертвых — он вскрикнул от ужаса, бросился к двери, и вот уже ворвался в этот снежный поток, повалился, погрузился лицом в сугроб, в холод, во тьму, с пребольшим трудом удалось ему все-таки вырваться, и он, гонимый ветром, пробежал еще несколько метров, вот, с налету, обхватил руками перекошенную стену, прошел цепляясь за нее несколько шагов, и вот увидел прямо у своих ног, почти уже заметенное снегом маленькое окошечко, из которого вырывался желтоватый, теплый свет пламени. Альфонсо тут же повалился на колени, прильнул к нему, и вот увидел маленькую, довольно убогую комнатку, которая грелось печкой (дрова в ней почти уже прогорели). В комнате был один мальчик — годик, не более. Он стоял в огороженной деревянной решеткой кроватки, обхватил ладошками штыри, и смотрел своими сверкающими глазками прямо на Альфонсо. Вот он протянул к Альфонсо одну ручку, рассмеялся, и, хотя смеха его совсем не было слышно — Альфонсо все-таки показалось, что он слышит эти ясные, звонкие звуки — он и сам попытался улыбнуться, но вышла какая-то страшная гримаса, которой мальчик испугался — вот лицо его исказилось, покраснело, он закричал, и ротик его казался черным провалом в бездну — Альфонсо не слышал и этого крика, однако, ему казалось, что этот звук — гораздо более могучий, нежели завыванья ветра, врывается в него, что малыш этот страдает где-то в его голове.
— Не плачь, не плачь, маленький. — попытался сказать он успокаивающим голосом, однако же, только болезненный стон из него вырвался. — …Ну, как же мне тебе успокоить? А вот хочешь я тебе спою колыбельную, которую мне матушка пела, когда я был таким же маленьким, как и ты?.. Я тогда боялся темноты, все то мне всякие чудища мерещились, а все от того, что дети очень чувствительные — гораздо более чувствительные, чем взрослые. Ну, так вот: споет она мне, бывало такую песенку, и сразу то всякие страхи исчезали:
Пока Альфонсо пел эту, одну ему слышную колыбельную, снег уже успел занести окошечко до половины, так что ему приходилось вжиматься в него подбородком, чтобы видеть еще комнатку и плачущего мальчика.
— Что же ты все плачешь? Или не понравилась тебе колыбельная?.. Такая хорошая, уютная колыбельная…
Альфонсо и сам уже поверил, что эту колыбельную пела ему матушка, а на самом то деле он эти строки придумал только что, да и вылетели они уже из него, вместе с ветром.
— …Пожалуйста, пожалуйста — ты только не плачь маленький!
Эти слова Альфонсо проговорил с таким чувством, что мальчик, хоть и не услышал их — все прекрасно понял по глазам Альфонсо, и вот успокоенный этим добрым чувством, осознанием того, что есть кто-то, кто защитит его, маленького — он перестал плакать, но вот вытер ладошками слезы, и робко улыбнулся. И тут кто-то или что-то, сильно толкнуло Альфонсо в плечо — он повалился в снег, вскочил, дико озираясь — но вокруг была только эта темно-серая круговерть. Удар ветра — он не удержался на ногах, откатился куда-то в сторону, а, как вновь вскочил на ноги — принялся лихорадочно по сторонам озираться: он высматривал лачужку, однако ничего кроме снега не было видно.
И он закричал, зовя мальчика, и, кроме свиста ветра, не получил, конечно, никакого ответа. Тогда он побежал куда-то — побежал не ведая куда, так как уже забыл, откуда пригнал его ветер, и понял, что бежит совсем не в ту сторону, в какую следовало бы, только через несколько минут, когда смог преодолеть уже не одну сотню метров. Тогда бешено, стремительно стал оглядываться по сторонам, из всех сил закричал, но ветер взвыл еще громче его вопля, словно бы насмехаясь над ним. Теперь он бросился по старым следам, но вскоре сбился, так как следы стремительно заносило снегом…
А снега становилось все больше и больше: он уже утопал в его перине грудью, он уже прорывался через него, разрывая руками, он крутился в нем, еще рвался куда-то, но уже без всякого порядка, выбиваясь из сил, выплевывая этот снег изо рта, ничего, кроме этого снега не ведя.