— Их еще больше… этих мертвенных морщинок… Сколько тебе дано?
— Десять дней… — прошептала она, и он бы не услышал, если бы ушами к самым ее губам не прижался.
— Но на десятый день ты будешь уже, как та ведьма! Нет — ты прости, прости — я не должен был этого говорить!.. Но, ты знай… Ты знай, что я не смогу этого принять!.. Да — я не смогу принять твоей смерти!.. То есть, что я говорю — я не понимаю, как это может быть, что сейчас вот я тебя обнимаю, а потом то тебя не будет! Ты объясни, как такое может быть?!.. Нет — ты ничего не объясняй, и прости ты меня за эту вспышку гневную. Ведь — это вспышка гнева? Прости-прости, только не вырывайся от меня; ты вот только дай мне совсем немного времени, и я обязательно: слышишь ты — обязательно что-нибудь придумаю! Вот я сейчас говорю со страстью, но так же со страстью и придумываю; ведь, перед человеком, ежели он только очень захочет, нет ничего невозможного… слышишь, и вот я, может грубо скажу — но, либо я сдохну, как тварь никчемная, либо найду способ, как тебя от этого проклятья избавить!.. И я клянусь — слышишь ты клянусь, что никогда тебе больше не причиню боль — я люблю тебя страстно… И ты будешь жить!..
Когда он клялся, что никогда больше не причинит ей боль, то, действительно, в эту клятву верил; но вот стал проговаривать стихи:
Здесь Нэдия даже и позабыла то, что сама несколькими минутами раньше стихи подобные этим выкрикивала. Но ей привиделся в стихах Альфонсо некий упрек, то, что она лишь какая-то крупица в его поисках — эти стихи стали для нее как бы пощечиной; и вот она отдернулась в сторону — но тут же с болью, из всех сил вцепилась в него, стала рвать — и, были бы у нее силы, так, действительно, и разорвала бы его в клочья — столь велика, в эти мгновенья была ее ярость. Ведь — он же, кого она с такой силой любила — он этими своими строками как бы предал и все их чувства, и клятву…
Да — это было безумием; но — это не была, ведь, какая-то простая глупость, они, ведь, на краю смерти были. И на краю смерти, замерзающие, но призревшие боль физическую, вообще Все телесное, они только и чувствовали, что эти ураганы страсти, которые раздирали их тела. При силе их страсти, невыносимо было некое недопонимание — они-то хотели выразить безмерно большее, чем можно выразить словами, поцелуями, страстными взглядами и прочим.
Любовь и ненависть… У Альфонсо была могучая воля, и он мог выдержать любые муки телесные — сдержать данное слово; но эти то вихри, в его душе бушующие — они испепеляли разум, именно из-за них клятва его уже ничего не значила, и он испытывал ненависть к Нэдии — ненависть несказанную, как к самому злейшему своему врагу; вот он схватил ее за плечи, вот, что было сил сжал их, стал выкрикивать какие-то яростные слова: и выкрикивал то все совершенно без всякого порядка — просто злые чувства, по отношению к той, которая должна была бы любить его, а сама выплеснула ненависть.
Она же возненавидела его еще сильнее за несдержанное слово — она его презирала, она не понимала, как так, несколькими минутами прежде могла любить такое ничтожество.
Они, вцепившись друг друга, словно и не руками, а капканами; стремительно перекатывались, они вгрызались в снег, и там, продолжая стремительное движенье, все терзали и терзали друг друга.
Вот взвыл Альфонсо: «Стой! Стой же!» — и с такой то рвущей злобой, с такой могучей властностью взвыл, что и послушалась его Нэдия, и остановилась. Он хотел высказать свою ненависть, но, так как обычные слова казались слишком ничтожными, то вырвалось что-то поэтическое: