Так вот и получилось, что первые несколько строчек, которые он проревел вместе с воем ветра в ненависти, сменились в конце печальным, нежным чувством — так буран пламени взмывши высоко, в недосягаемое поднебесье, вдруг стремительно падет, раствориться без следа.
И вот уж он обнимал ее, и прижимал к груди, и шептал слова ласковые — затем завыл, и, в исступлении стал бранить себя последними, кабацкими словами, и продолжалось то это до тех пор, пока снег не набился ему в рот, сделал невозможным проговорить, хоть что-то — но он и тогда продолжал терзаться — уже про себя и так сильна эта мука была, что впал в забытье, и тут же был вырван из него вскриком Нэдии, которая сама теперь обнимала и целовала его. Теперь она не могла понять, как могла несколькими мгновеньями раньше причинять ему, Единственному боль, и она терзалась теперь, и молила у него прощенья — Альфонсо даже и не понимал, как она могла просить у него прощенья, а потому и не понимал этих слов.
Но вот он завыл, вот схватил ее на руки, и, прижимая ее к груди, пошел куда-то — пошел против ветра. Она обхватила его за шею, прижималась к нему; он же шептал ей — клялся, что вынесет ее из ненастья, спасет ее — он шел против ветра потому что ему казалось — все стихии против него, все вообще против него, все хочет разлучить его с Нэдией — он воодушевлен был ее близостью; от того, что она рядом была он сил черпал, а, ежели бы один был — так давно бы уже в сугроб повалился…
Но вот, разорвав круженье снежинок, предстал перед ним Угрюм — а ведь Альфонсо уже успел позабыть про существование коня, ведь настолько он в переживания о Нэдии погрузился, что вообще о чем-либо кроме нее позабыл. Конь опустился на колени, и как только Альфонсо и Нэдия уселись — вскочил, и понесся еще быстрее, нежели раньше, вместе с потоками снежинок.
Он мчался так стремительно, как не один конь не смог бы мчаться — он мчался так же быстро, как и снежинки, а Альфонсо, при этом, все приговаривал:
— Но я не могу понять — жив ли я, мертв ли? Нэдия, быть может ты знаешь… Быть может, мы уже все давно мертвые… Быть может, все это — просто сон?.. Я не знаю, кто я, в этом снежном кружеве…
Прошло еще минуты две, и тогда Альфонсо что было сил натянул поводья и заорал:
— Нет! Куда же ты несешь нас?!.. Возвращайся — слышишь — немедленно возвращайся! Там же мальчик… Да-да — в избе его заметает… Он же один там остался! Да что же ты несешься! Останавливайся, я приказываю тебе!..
Но конь и не думал останавливаться: напротив — он еще убыстрил движенье, и теперь уж почти не касался копытами снежного пласта — подобно темной глыбе, в воздухе летел. Тогда Альфонсо, еще крепче прижав Нэдию, выкрикнул: «А теперь то прощай! Вернуться я должен!» — вскрикнул от боли, хотел выпустить ее, чтобы она дальше скакала, но выпустить то не смог, и спрыгнул с седла вместе с нею, с огромной скоростью закружился по снегу, наконец, врезался в снежный нанос, возвышающийся метров на пять — было темно, и попеременно — то жарко, то холодно — он все обнимал Нэдию, и чувствовал, как снег тает на их лицах, стекает, смешанный со слезами; он, прижимаясь как можно крепче к ее теплу, все шептал:
— …А теперь то я тебя оставить должен!.. Да нет-нет, что ж я говорю — как же здесь тебя оставить можно?! Ты замерзнешь, умрешь, и я даже потом не найду это место, чтобы рядом с тобою умереть… Ну, а идти то, против ветра этого, разве же сможем мы?.. На сколько он нас отнес — на версту, на две? — да тут и десяти шагов пройти невыносимо будет. Так что же делать?..
Она ничего не ответила, но крепче прижалась к нему, и все целовала и целовала своими мертвыми, иссушенными губами. Альфонсо шептал:
— Да-да, мы останемся здесь вместе! Нас никакая сила не разорвет… И не замерзнем мы. Да мне жарко теперь, а не холодно! Так и переждем здесь, пока буря не закончится.
Прошло не более полуминуты, и тогда Альфонсо передернулся, и вскрикнул:
— Да что ж это я?! Да прости ж ты меня, любимая… Прости ты меня! Ведь, Тварь я последняя, а смею тебя обнимать! Ведь, я же поклялся, что в десять дней, чего бы мне это ни стоило — спасу тебя! Так как же я могу здесь хоть на мгновенье оставаться?!.. Что?!.. Буря?!.. Да какая буря может остановить волю Человека ежели он только стремиться! Да как же я могу хоть на мгновенье в покой погружаться?!..
Он попытался подняться, однако, оказалось, что снега на него намело столько, что и плеч разогнуть невозможно было. Все же, несмотря на эту тяжесть, медленно он стал подниматься: груз снежный давил ему на плечи, а он прижимал к груди Нэдию, и титаническим усилием воли, все-таки разрывал эту тяжесть — но прошло еще несколько минут в борьбе, прежде чем он вырвался в этот ревущий темно-серый мир, такой бесцветный, такой жуткий, что и не понять было — день ли теперь, или же ночь.