Тогда Гэллиос проговорил:
— О, Вала, ты простирающая свои длани над всем миром, ты, пресвятая дева из сияющей земли — помоги нам. Обереги наш разум от того, что вырвалось из мира запредельного…
Так пропел Гэллиос, и, хотя лик не исчез — ему самому сделалось легче, да Гвар несколько приободрился. Что же касается братьев, то они лежали в полузабытье, начинали, время от времени, стонать, но глаз не размыкали — должно быть чувствуя, что лучше уж ничего не видеть, чем видеть такое. Лик заполонил весь проход, и все разрастался, пока не закончилось это тем, что одно единственное око заполонило собою весь проход — огромное, нечеловеческое — вдруг, из глубин своих оно заполнилось тьмою, и стало оком вороньем — Гэллиосу понадобилось приложить не малое усилие воли, чтобы, все-таки, от этого ока отвернуться. Гвар же стоял недвижимый, напряженный, огнистая его шерсть наполнилась теперь пламенем столь ярким, что, казалось, он сейчас и в самом деле вспыхнет: могучий пес смотрел в воронье око и был зачарован. Старцу пришлось сказать несколько ободряющих слов, чтобы пес очнулся — он тихонько, жалобно завыл, но тут же, впрочем, встряхнул головою и занялся тем, чем и подобало: с помощью Гэллиоса он разместил на спине Вэлласа, Вэллиата же подхватил клыками за шиворот, а старец — за ноги, и, таким образом, понесли их со двора.
Они отошли от крыльца шагов на десять, когда весь двор расширился необычайно — расширился настолько, что забора почти не стало видно, сделали они еще несколько шагов, а тут двор разросся на многие версты, так что и стены ущелья казались небольшой линией, едва проступающей за снегопадом, уже у самого горизонта. Еще несколько шагов, и вот уж одно безбрежное, заснеженное поле окружает их со всех сторон. Ветер воет, снег валит — и все-то один холод нестерпимый, и все-то одна боль, одна тоска — тут легко отчаяться, силы потерять да повалиться, в один из этих сугробов, лежать там, замерзать.
— Ничего, ничего, старина Гвар. — произнес Гэллиос. — Ты пес отчаянный, сам такую жизнь избрал, и не должен бояться никаких испытаний. Это все иллюзии, на самом то деле — до забора сейчас так же близко, как и в тот час, когда мы впервые этот двор увидели…
Однако, сделали и сто шагов, и двести, а забора то все не было — снежное поле простиралось вокруг, на сколько было видно, и темно-серый снег все валил и валил — и казалось, что не будет этому снегопаду окончания, что — это наступил последний день мира, когда все будет погребено под этими бессчетными снежинками…
— Ничего, ничего — скоро все это должно прекратится. — говорил спокойным и усталым голосом Гэллиос.
Да — он устал, и так то хотелось прилечь, отдохнуть — хоть немного отдохнуть…
Вэллас, лежавший на спине Гвара, открыл глаза, перевернулся и увидел крошево снежинок, которое беспрерывно сыпало на него; некие темно-серые, почти черные стяги, проносились так близко, что почти касались его — вот одно из этих снежных скоплений приняло облик тянущийся к нему длани, раздался знакомый девичий голос: «Что же ты оставил меня?.. Вернись же!.. Вернись — я молю тебя!..»
— Маргарита! — выкрикнул юноша и отдернулся в сторону, в снег повалился, но вот уже был на ногах, огляделся вокруг, и, не увидев ничего, кроме снежного поля, бросился к Гэллиосу, затряс его за плечи, закричал. — Куда ты увел меня?! Отвечай — где она?!..
Гэллиос, конечно, ничего ему не мог ответить, и тогда Вэллас, взвыв еще громче, бросился куда-то, совершенно не разбирая дороги — он бежал, что было сил и твердил: