Девушка попросила сидящих немного посторониться, и те охотно это сделали, пропуская своих командиров, а также Альфонсо и Нэдию в первые ряды. Вообще и на этих двоих новых было израсходовано превеликое множество взглядов; и уж действительно, было на что посмотреть — двухметровый темный великан, и некая толи девушка, толи ведьма. Кое-кто даже шепнул, что — это уже представление начинается…
Тут их провожатая, шепнула, что она должна переодеться, и оставила их, вспорхнула на сцену, а дальше — за занавес. Приведенные уселись на лавке в первом ряду, а пока они выжидали, надобно описать сцену. Сцена была удивительно цвета: там было и древесное, однако — наполовину прозрачное, да еще сияющее из глубин своих сильным, златистым цветом. Сама сцена примыкала к одной стене залы, и была закрыта занавесом сияющим так тепло, так ярко, что, казалось — это плоть самого солнца была принесена в эту залу. Таким образом, все дышало таким ясным, сильным цветом, что всем казалось, будто перенесены они в какой-то иной мир, к некоему ярко сияющему облаку.
Ждать пришлось не менее получаса, однако, никто не волновался, никто не требовал, чтобы представление начиналось поскорее, и с каждой минутой все больше они успокаивались, вот уж смолкли всякие разговоры, и даже малейший шепот. Здесь было что-то благоговейное, что-то храмовое, и все то чувствовали, что представление не будет обычным, и выжидали некое чудо. Потому же и Альфонсо и Нэдия ничего не делали, сидели недвижимые как статуи, да плотно стиснув друг у друга руки.
В этой то, благоговейной тишине стал подниматься вверх занавес, и вот открылась сцена, да такая что многие даже и вздохнули изумленно: на сцене сияло что-то, напоминающее одновременно и радугу, и алмазную пыль. Деревья дивной красоты, некому невиданные и совершенно живые росли, и как-то уютно уходили вглубь, изливая из крон своих птичье пенье, там, за радужно-алмазной поляной поднимались в великом множестве разнообразные травы, цветы, и все то было живое; деревья же стояли достаточно друг от друга далеко, так что видна была огромная белоснежная гора, и город, сияющий дивным переливчатым цветом, город подобный диковинной птице, которой красовался на фоне этой горы — и все то это выглядело, как настоящее — никто не проронил ни слова, но все сидели, в восторге созерцая это, и, даже если бы и не было никакого представления, если бы только эта картина и осталась перед ними, на все время — и тогда бы они были счастливы несказанно, и тогда бы и два, и три часа, не пошевелились бы, слова бы не сказали, но только бы созерцали в восторге это, вдруг открывшееся окошко, в иной мир…
Но вот заиграла музыка — на диво мелодичная, являющаяся как бы еще одним штрихом, в живом этом полотне, и вот вышла на сцену… Неужто же та девушка, которая привела их сюда. Нет — теперь она сияла красотою не земною, вся окруженная могучим светом, облаченная в воздушные, волнами колышущиеся от малейшего ветерка одеяния, не прошла но пролетела она из глубин, от такого дивного города и ступила на алмазно-радужную пыль — теперь она смотрела в залу, но и поверх голов, словно бы и не залу, но что-то совсем иное видела она. И тут то мурашки пробежали по телам многих, а сколькие дрожали от благоговения, а у иных то, от восторга, слезы на глазах выступили. Они чувствовали, что здесь свершается некое волшебство, и они не понимали, и не хотели понимать, как такое волшебство возможно — они просто созерцали. Великая мощь исходящая от легкой этой фигуры, в любое мгновенье могла нахлынуть, подхватить всех их, унести на свои блаженных волнах…
Вот дева подняла легкие свои руки, и тогда музыка оставила их в тишине, словно волнами своими море, повела девушка ладонями, и все, зачарованные следили за этим жестом — тихая-тихая, печальная мелодия, казалось, легким облачком коснулась каждого из них. Она же зашептала, да так зашептала, что все вытянулись вперед, стараясь не упустить ни малейшего звука, и каждый старался не вздохнуть, и тишина была такая, словно три сотни зрителей были уже давно мертвы: