…Ну, вспомнили теперь эти строки? Они же пелись пред тем, как ворон появился. А в оке то том боль всех нас, жен и любимых ваших! Вы, которым сгинуть суждено, сгинуть безымянными, сгинуть просто так! Ну, а наш то каков удел, что за жизнь бессмысленную вы нам оставляете?!.. Что мы без вас? Как нам жить без вас? Слезы всю жизнь лить, в черном платье ходить?.. Нет — мы радоваться хотим!.. Но вас то уже не будет — сгинете вы! Что же — сердцем я что ли не чувствую, что сгинете?!.. Вот вам наши очи черные, вот вам боль годов горьких, грядущих, которые уже предчувствуем мы! А вы еще разъяснений ждали — а в оке то этом и боль и отчаянье!.. Что ж еще вам объяснить, безрассудные?.. Последнюю сцену: почему весны начало, да туманом все покрыто было?.. Да потому, что — это грезы, грезы наши, вдовьи туманные. Грезы о том, как счастливы могли бы этой весной быть — вдова то погонится за своим воображеньем, окликнет возлюбленного своего, и так то ей захочется, чтобы это правда ее суженый был! Вот уж бежит, к образу туманному, расплывчатому; вот уж пред ним, руку протянет, а тут ворон каркнет, и все… Нет его уж средь живущих: все тает, как сон!.. Ну — теперь то довольно с вас, теперь то поняли суть представленья?..
Девушка даже и расплакалась, даже и побледнела сильно и смотрела теперь на всех этих воинов с вызовом, словно бы вопрошая: «Ну, а на это то что скажите?!.. Что — неужто же вновь, про вашу честь, про долг перед государем говорить станете?!.. Да как вы посмеете, после всего слышанного, говорить про какой-то долг?! Перед жизнью, перед любовью ваш долг!»
Вся речь этой девушки дышала такой страстью, таким гневом, и, в тоже время нежностью, что все и притихли, и все-то прислушивались, что то она еще, что-то дальше скажет. Но девушка молчала — теперь она сама ожидала, что скажут ей в ответ; с надеждой, с мольбою вглядывалась в эти лица, а также и все актеры (а там все были переодетые девушки или жены) — все они с надеждою вглядывались в бледные лики воинов, и ведь, и вправду верили, что представление их так подействовало, что любимые их плюнут на войну, останутся…
Где-то наверху ветер ударил в здание с такой силой, что и эта, погребенная под снегом зала, содрогнулась, а стены ее загудели. Ветер выл где-то на верхних уровнях; все сильнее и сильнее выл, наконец — еще один удар сотряс здание, так что можно было подумать, что — это некий волк-великан терзает, пытается разворотить всю постройку клыками.
— Если это все ваших рук дело, так прекратите! — выкрикнул кто-то из воинов, и тут вновь стал возрастать шум.
В этом то шуме Альфонсо зашипел Нэдии на ухо:
— А теперь бежим отсюда… Да-да — бежим! Это же болото какое-то; они же здесь неведомо сколько еще решать будут, а нам то ни одного мгновенья терять нельзя.
Тут он взглянул на ее лик, и приметил, что за это время мертвенная проказа расползлась еще немного. Иной бы и не приметил, а вот Альфонсо вглядывался в этот лик, как в пейзаж некий, и в этом то лике он каждую черточку знал — и совсем то на небольшую долю эти морщины распространились, а ему словно ножом кто по сердцу полоснул, даже и сморщился он от боли. Вот с силой схватил ее за руку, и прохрипел довольно громко:
— Теперь — бежим! Им нас не остановить!.. Ты уж поверь мне, я силу чувствую!
И вот он, ничего более не слушая, вскочил и, держа Нэдию за руку, бросился продираться через ряды, к лестнице. Несмотря на всеобщую растерянность его бегство заметили сразу же. И уж его ли было не заметить? Он, на голову выше даже самых высоких воинов, не только облаченный в темные одеяния, но и окруженный чем-то призрачным блеклым, он подобный некоему мрачному вихрю — кто как не он привлек бы к себе первое внимание? И вот, когда раздалась команда, что, надобно его ловить, так воины, с готовностью, и бросились ее исполнять — им подумалось, что — это и был главный чародей, и им бы очень хотелось, чтобы все разрешилось, чтобы все было объяснено…
Сразу же множество рук ухватилось за него, попытались удержать, повалить; но он, во время видений поднабрался достаточно сил, тем более был уверен, что, стоит только избавиться от них, и никто уже ему не помешает. И он раскидывал наседавших и сзади, и спереди, он нанес несколько сильных ударов, и несколько воинов, окровавленные, отлетели в сторону. Вот на него навалилось разом человек двадцать, и получилась этакая живая гора, и, когда уж думали, что он побежден, так раздался его яростный вопль, и вот гора разлетелась — воины, переворачивая лавки, покатились по полу, а он двинулся дальше, к лестнице. Вполне возможно, что, будь он один, так и удалось бы ему вырваться от этого трех сотенного отряда — но, в какое-то мгновенье воины схватили, вырвали из его рук Нэдию, и потребовалось не менее десятка воинов, чтобы удержать ее, с такой яростью рвущуюся.