— Ну, а теперь он еще здесь?.. Гэллиос еще здесь?.. — дрогнувшим голосом спросил Альфонсо, но не получил никакого ответа…
Хотелось полностью изменить нынешнее свое состояние…
Дул ветер, возвращались птицы, солнце светило, а Альфонсо закричал — закричал от собственного бессилия; он заскрежетал зубами, и едва ли понимал, что часть слов и вслух проговаривается:
— Ну, теперь то для Тебя, ворон, время. Да, да — самое, что ни на есть время, чтобы с меня всякие клятвы да жертвы срывать!.. Что бы я сейчас, не сделал; и ради того, чтобы прежнюю, ночную силу вернуть… Где ж ты, окаянный?! Что же не идешь, когда сам тебя зазываю?!.. — и тут закричал уже в полную силу. — Эй, Угрюм! Где ты, конь проклятый, конь темный?!.. Снегом тебя занесло?.. Нет — не верю, чтобы снегом занесло — мы, ведь, и с тобою связаны — так то связаны, что и до смерти не расстанемся… Что ж не бежишь ты?!.. Эй ты, окаянный, забери нас всех отсюда, да скачи… эх — лети ты — лети куда глаза глядят!
Он громко рыдал, он едва на ногах держался, но вот схватил за плечо Нэдию — так смог выстоять еще некоторое время, и все с тоскою оглядывался по сторонам, и, видя только ровное поле (хотя с одной стороны, верстах в двадцати синели Синие горы) — видя только это яркое, белое раздолье, да еще уродливую черноту вокруг себя — он громко застонал. Вот повернулся, и вглядывался в жуткий лик Нэдии — принимал это без отвращенья, но как должное. Он шептал:
— Что же это — смерть нас со всех сторон окружает… Кажется, когда это началось — два, три дня назад? Да нет, Нэдия — все время, когда мы вместе — все вокруг нас смерть кружит… А душа то устала от этих ужасов — так бы душе хотелось покоя… Что же ты молчишь… Хотя нет — ты молчи… И не смотришь… и не надо… не надо…
Он завыл от тоски — он искал этой тоске какого-нибудь исхода, но не видел такого — и только больше — все больше в боль свою погружался.
В это время, расстояния метров с пяти от них раздался треск, и, в одном месте, где поверхность вся покрыта была трещинами, вырвалась обожженная рука — вместе с ней, и стон. Альфонсо и Нэдия, опираясь друг о друга, поспешили к этой руке — Вэлломир остался на месте, однако — в его взгляде была довольно заметная растерянность — он как-то смутился от этих воплей Альфонсо, и не чувствовал уж большей прежней уверенности в своем величии — засело в него какое-то страдающие сомнение, которое он и сам никак не мог определить.
Между тем, Альфонсо и Нэдия подбежали к этой вырвавшейся руке, что было сил потянули ее на себя. Раздался быстрый рыдающий голос, который они сразу же узнали — то был Вэллиат:
— Как же темно!.. Неужто это и есть смерть?!.. Эй, старик — ну, и где ты теперь?!.. Ответь скорее: есть ли из этого исход?!.. Видишь… а точнее — что тут видеть, когда мрак один… Так вот она — смерть то твоя!.. Вот она какова — ты думал что простор, а нет никакого простора! Вот с чего ты взял, что простор будет?! Ха-ха! А вот и клеть оказалась, в которой не пошевелиться, в которой мрак один!.. Да что же это такое?!.. Да есть ли отсюда хоть какой исход?!.. Вот, вот — то-то и оно, что веками это все тянутся… Да какими веками — это я, наверное, в своем теле сожженном сгниваю — тело сгниет и меня не станет!.. Нет — вы спасите меня! Нет — я жить хочу! Жи-и-ить!..
Слово «жи-и-ить» — он выкрикнул как молитву, и как раз в это время его перехватили за руку Альфонсо и Нэдия: что у них сил было, к себе потянули, и вот уже появился сам Вэллиат — сильно закашлялся — а затем, стал пристально вглядываться в Альфонсо — лицо его было обожжено, но и так проступала на нем испарина, итак видно было, что он очень, от всего этого напряжен.
— Живой?.. Спасли меня?! — он даже рассмеялся, и тут же сам перехватил Альфонсо за руку, сильно сжал ее. — А вот скажите: есть ли такое питье… Эй, где ты кудесник старый?! Эй, Гэллиос?!..
— Он мертв… — сказал было Альфонсо, но, конечно, Вэллиат его не слышал — он продолжал выкрикивать. — Где же ты?!.. Эй, вместо всех своих речей возвышенных дай мне одно питье — такой питье, чтоб я сто веков прожил и старости не знал, потому что жуткая эта смерть! Да, да — жуткая — слышишь ты?! — тут ему стало дурно, он задрожал, стал исходить жаром, и с мукою, до предела сил своих сжал руку Альфонсо. — …Не дай умереть! Все отдам — только не дай умереть!.. Не хочу этого мрака не бытия… О-о-о нет — не хочу чтобы сгнивал мозг, хочу каждое мгновенье из этой никчемной, пошлой жизни помнить — чтоб тошнило от этих воспоминаний, но только не это небытие! Не-е-ет!!! — взвыл он, когда ему показалось, будто Альфонсо хочет сказать ему что-то — жар от него исходящий еще усилился. — Ничего не говори — в преисподнюю эти объясненья! Я теперь уверен — есть это небытие! Держи меня, о-о-о, проклятье — держи же меня!.. Эй ты, отвечай, что было до твоего рожденья — если душа вечна, значит она и до этого была — ну, отвечай, что было за пятьсот веков до твоего рожденье?! Хорошо помнишь! А-а-а — тьма, тьма забирает, держи же меня — проклятье! Держи!!! Что не можешь вспомнить?! Нет, нет — вот оно — твое бессмертие — есть только вспышка болезненная, которую жизнью зовем мы, и есть еще это небытие! Да! Слышишь ты — я уверен, что через пятьсот веков после смерти моя душа будет чувствовать то же что и за пятьсот, и за миллион до нее — ничего! Потому что все это бредни — нет никакой души! Нет!.. Жизни вечной хочу я!.. Где ты старик?! Давай мне этого питье!.. А-а — нет такого питья?!.. Нет?! Ну так и мечтай о вечном блаженстве, потому что ничего иного не остается! Спаси ж меня!