Буря

— Дедушка, дедушка — жить я хочу! Спасите меня, дедушка!..

Я то крик этот ее на всю оставшуюся жизнь запомнил, вот и сейчас все предо мною — все в ушах поет. Тогда же, рука об руку, поползли мы навстречу ревущему ветру, через снег все продирались; я то из сил часто выбивался, так она мне шептала все: «Дедушка, дедушка…» — а я крик ее вспоминал, и как-то новые силы находил, хоть и по прежнему ничего не было видно, и даже не ведал: в правильном ли направлении ползу, иль от башни удаляюсь.

А тут — совсем рядом, и со всех сторон взвыла волчья стая! Стало быть: учуяли нас, незаметно подкрались, и теперь возвещали о прибытии своем, даже и не помышляя, что мы как-то вырваться сможем. И такой-то это леденящий у них вопль был — так разом все силы и ушли из меня. Все светлое, доброе показалось мне бесконечно далеким, или же и вовсе не существующим… Теперь и стыдно об той минутной моей слабости вспоминать — так как снизошло от гибели неминуемой спасение. От нее — от единой, любимой мною, от той, что в небе среди звезд…

Тогда, в самое отчаянное мгновенье, когда уж собирались разбойники броситься на нас, клыками в плоть беззащитную впиться — тогда грянул свет! О — я едва не ослеп! Я думал, что — это смерть пришла за мною, как же я обрадовался я в то мгновенье! Все земное уже незначимым казалось, да уж и забылось совершенно; помню — повернулся, руки к этому свету протянул, и шепчу: «Ну, вот и пришла. Протяни же руки, возьми — поцелуем вечным меня согрей». Тут увидел — это же облака снежные нежданно разошлись над нами, и грянул свет звездный. Сколько же их там было: светил и далеких и близких — никогда не видел я их такими яркими… — нет! — они были величественны как звезды, но их еще больше чем звезд было — бессчетное, неохватное взором множество; и при всем величии своем — они живыми были. Нет — и не звезды вовсе; нет — это души — живые, огнем творения пылающие — все эти бесчисленные души, с Любовью высшей, небесной, на меня взирали, и, среди всех них была одна самая мне близкая — Она простирала свою потоки-лучи, я чувствовал ее поцелуи на своем лике, и тогда же понял, что не завершен еще мой путь земной — еще немного позволил себе красотою этой полюбоваться, а затем: огляделся, и увидел долину, и такая она была прекрасная, словно бы сном окутанная. Башня то моя, всего в нескольких шагах — вся так и сияла, словно свеча, словно душа меня любящая: волков и след простыл, словно и не было их никогда; словно — это какое-то колдовское наважденье все.

А Нэдия то маленькая и шепчет:

— Дедушка, а правда, что в каждом из нас такая звездочка красивая? Правда, и я там когда-нибудь, среди сестричек своих и братиков засияю?..

Она то хоть и спрашивала, но в голосе ее столько веры было, что и прослезился я, и с умилением на нее глядел, шептал:

— Так, так, милая. Знала бы, сколько сейчас вот сил и веры придала мне!..

Я и говорить дальше не мог, все в слезах, все в чувстве витал; да вновь ничего кругом и разглядеть не мог; все-то в сияние погружено было — и, как к самой двери подползли, так вновь обо всем земном позабыл, и думал: сейчас в это сияние поднимусь, увижу то, что никто из живущих не видел.

А девочка засмеялась — этаким звонким, ясным голосочком, словно бы и сама уж одной из этих звездочек стала, и сама то шепчет:

— А вот какую песню у нас на деревне поют, в звездные ночи:

— Ой ли, день прошел, солнечный и жаркий,
Словно парень молодой, да в рубахе яркой.
Громко птицами он пел, и шумел в дубраве,
И закатом уходил, в горной жаркой лаве.

А теперь — иным все стало,
В серебристых дланях спит;
Толи в речке то журчало,
Толи небо тайну говорит.

Ах — в таинственных объятьях,
Плавно облако летит,
Дева ночь, средь ярких братьев,
Колдовством своим пьянит.

Как же тихо, как спокойно,
Звезд бессчетных череда,
Песнью вечной, песнью стройной;
Шепчет: «Не умрешь ты никогда».

Тогда девочка вновь засмеялась, а я испытал восторг еще больший, от того только, что почувствовал, то нерасторжимо связан с героями моего повествования, что и они могли, и несомненно испытывали этот же самый восторг, что и они, хоть на мгновенье, так же твердо верили, что жизнь есть вспышка, но не перед затуханьем — перед гореньем вечным…

А потом: вернулись мы в башню, и, как вернулись, так и начала она сильно кашлять, уложил я ее на свою кровать, а сам принялся с лекарствами хлопотать, да так то разволновался, что совершенно про усталость позабыл. Хлопотал я, приготавливая лекарство, а у нее уж и горячка началась — вся жаром исходит, побледнела, испарина выступила — тут только и заметил, какая она исхудалая, понял, что — все эти дни где-то пряталась от волков; если и ела что-то то совсем мало; а, может, и совсем ничего не ела — такая она страшно исхудалая.