Буря

Она всходила на стены, но не одна: на плече ее неизменно сидела маленькая пушистая белочка Бела, которая жила в ближайшей дубовой роще, и была подругой Лэнии еще со времен детства. Обычно Лэния приносила своей любимице горсть орешков, и та весело ими щелкала, издавала плавные, ласковые звуки, выражающие довольство.

В то утро, Бела была не весела, и даже нежные слова девушки, и даже пение ее не могли развеселить белку. Лэния взошла по ступеням на белоснежную стену, ограждающую Эригион, встала возле зубцов, повернувшись лицом к востоку — туда, где над величественными склонами, над снежными шапками Серых гор, раздувала свой пламень заря.

— Да, ты права — не доброе сегодняшний свет предвещает. — промолвила тогда Лэния. — Заря… она как всегда величественная; как всегда в чем-то отличная от тысяч зорь раньше сиявших, но… такой свет, будто — это кровь; да, да — милая моя Бела — будто кровь по небу разливается. Не зря тревожится за судьбы нашего королевства батюшка, но все напасти пройдут… все будет хорошо, не так ли, милая… В воздухе чувствуется приближение весны, через несколько дней она грянет, по полям окрестным разольется, и это прекрасно, хоть в нашем то Эрегионе все время весна — чувствуешь себя, будто птица в клетке теплом согретой, а вокруг то клетки вьюга воет — тоскливо у той птицы на сердце… А сегодня — так у меня на сердце, что так и рвется на свободу целая песнь, да большая, да с болью и со счастьем, ты слушай, слушай…

Здесь приведу эту песнь, так как она послужила развитию многих и многих трагичным событий, коими, к сожалению, итак изобилует наша хроника:

— То было в дни печальные
Разлук и расставаний,
И холмы — холмы дальние,
Наполнились дымами сожженных уж мечтаний

Заря огней, пожарищ,
И треск огня вдали,
И мертвый твой товарищ,
Лежит в крови, в пыли.

И юноша, и девушка,
Обнявшись там стоят,
Шумит в дыму там ветошка,
Слова — слова прощания стремительно летят.

«О, милый, — в бой уходишь,
Как орки там летят!
Ты жизнь мою уводишь —
Мне крики эти дальние о смерти говорят!»

«О, не печалься, милая:
Ведь ты в себе уносишь,
В себе, цветок, родимая,
Его ведь ты не бросишь.

Не знаю: мальчик, девочка,
Но, все же — часть меня,
И как со древа веточка,
Расти цветок тот будет, тебя, любовь, любя.

А я уйду на плаху,
Уйду на смертный бой,
И память — сердцу птаху,
Возьму туда с собой.

И в грохоте сраженья,
Я буду помнить: Ты,
С рыдающим моленьем,
Уж сядешь на прекрасные, волшебные цветы.

Прощай!.. Хотя… ты в сердце,
Навек — всегда со мной,
Стоишь в хрустальной дверце,
В тревожном этом небе, над скорбной головой…»

Возможно, Лэния пропела бы еще много строк, но не суждено было: к совершенной для нее неожиданности, откуда-то снизу раздался оглушительно громкий, зовущий голос:

— Сойди! Сойди!! Сойди!!!.. — кричащий надрывался из всех, и все повторял это: «Сойди!» — хотя голос его уже сорвался, и он довольно сильно хрипел.

Лэния взглянула вниз, и увидела, что под стенами, на прилегающему к ним цветочному полю стоят две фигурки — и одна из них машет руками. Лэния сразу понял, что это люди, а людей то в Эрегионе не так часто видели. Каким-то образом, и на таком расстоянии вопящий разглядел, что Лэния смотрит на него, и тогда бросился прямо под стены — попытался карабкаться по их гладкой поверхности, и, конечно же — ничего ему не удалось. Он метался там, и все хрипел: «Сойди! Сойди!!..». Лэнии стало не по себе, ибо никогда еще не доводилось ей встречаться с чем-то таким надрывным. И она обернулась к Беле, провела по ней, напрягшейся, плотно ей в плечо вцепившейся ладонью, молвила: