Вероника особенно много рассказывала про чувства этого забитого человека, как он, проклиная себя, считая полным ничтожеством, тварью последней — все-таки писал стихи; все-таки, в каждое мгновенье любил. Рассказывая о том, как жили они в лесном тереме, и стихи Сикуса приводила — читала их своим теплым голосом, и горбатый вздыхал, закрывал глаза, и просил повторить то или иное стихотворенье вновь и вновь. Один раз сказал:
— Хорошо с тобой рядом… Спасибо… Давай же еще… Говори не умолкая!
И Вероника старалась: она перечислила уже великое множество стихотворений Сикуса, наконец — вспомнилось ей и стихотворенье Робина, переданное когда-то Ячуком — мечтательным голосом принялась она рассказывать:
Пока Вероника читала это стихотворенье, горбатый сидел с закрытыми глазами, и так ему эти строки понравились, что он придвинулся к ней, и теперь его уродливая, похожая на орочью морда почти касалась ее лица. Вообще же напряженные черты преобразились, смягчились, и, наконец, из прикрытых век устремилась слеза; наконец, когда была выговорена последняя строчка, он, не раскрывая глаз, попросил:
— Еще…
Конечно, Вероника была рада: ведь видела же она, что теперь ее цель как никогда близка, что еще немного, и будет воскрешена душа этого человека. Она, как раз, собиралась еще раз проговорить, но… они и не заметили, что уже некоторое время, как подошел Рэнис. Он стоял, в шаге за спиной Вероники, и внимательно слушал — лицо его было сначала бледным, затем, побагровело от гнева; и вот теперь, когда Вероника склонилась еще ближе к горбатому, и почти уже касалась губами его щетинистой, смрадной морды — так схватил ее за плечи, и пророкотал:
— Ну, да — конечно: теперь еще и поцелуйся с ним! С палачом! Со всяким то ты целоваться готова, со всякой тварью!.. Это же тварь, гадина ползучая! Хуже орка! Да — хуже орка — тебе это говорю! Как это отвратительно: его сразу надо было в пропасть сбросить, а ему тут всякие стихи (уж совсем не ему посвященные!) — читают; его тут и ласкают, и целуют. С этим последним… да как ты можешь, Вероника?! Ты что — не видела, как он… Да это же палач! Он на любое зверство, этот уродец готов! Ты с ним целуешься, а вон в нескольких шагах, мой брат, которому он ноги до костей прожег, в жару мечется! Ты ли это, Вероника?! Ты что же, и с каждом орком целоваться станешь?! В пропасть этого палача — в пропасть!..
Вероника при первых же словах вздрогнула, вскочила на ноги, и встала так, загораживая вжавшегося в стену горбатого, как мать загораживала бы свое чадо маленькое — да она и забыла, что в горбатом была силища немереная — представлялось ей только то хрупкое чувство, которое с таким трудом удалось возродить, которое теперь, каждым свои словом рушил Рэнис. Несколько раз она порывалась остановить его речь, однако — он только возносил свой голос, а, когда, уже в конце, она попыталась закрыть его рот ладошкой, он перехватил эту ладошку — кричал уже почти в полный голос — и ему, действительно было больно, по щекам его слезы катились. Он смотрел только на Веронику, про горбатого же и позабыл, а, между тем он поднялся за ее спиною, и громко засопел, поводя своими широкими ноздрями. Когда Рэнис выговаривал какое-нибудь оскорбительное ему слово — вздрагивал, словно от сильного удара; но все еще сдерживался, все еще помнил рассказанное ему стихотворение.
Но вот, когда Рэнис перехватил руку Вероники, когда показалось, что он сжимает ее с силой (ведь на лице Вероники такая мука была!) — то всякое терпенье оставило его, и зарычал он зверем диким, и метнулся на Рэниса; тут же сбил его с ног: сцепленные вместе, повалились они, придавив сразу несколько лежавших поблизости немощных Цродграбов. Горбатый оказался наверху и тут же стал сжимать огромные свои руки на шее Рэниса — сжимал то из всех сил — лицо юноши налилось темным багрянцем — но он, судорожными движеньями, нащупал рукою какой-то отколовшийся от стены камень, и, что было сил, ударил им горбатого в бок — тот на мгновенье ослабил свою хватку, а Рэнис смог вывернуться — вот выхватил свой клинок, занес его в воздух… Тут, на руках его повисла плачущая Вероника, она неотрывно смотрела прямо на него большими своими очами, молила: