— Тогда сначала меня!.. Нет — ты не должен этого делать, или…
— Или что!? — выкрикнул тяжело дышащий, все еще багровый Рэнис. — Любить меня перестанешь?! Хороша же твоя любовь, когда в последнее время совсем меня позабыла, будто и нет меня вовсе! Со всяким сбродом целуешься — палача-изувера своим братом назвать готова, а на меня кричишь! Хороша же ты после этого со своею любовью!.. Да ты просто обезумела! Я его сейчас!..
И он вновь рванулся к горбатому, который так же жаждал добраться до него. На горбатом повисло не менее дюжины Цродграбов, но и так едва могли с ним совладать — наконец: повалили на пол, образовалась целая груда из копошащихся тел, и, верно — настал бы ему конец, если бы вновь не вмешалась Вероника, она молила: «Только не делайте ему плохо!» — и, конечно же, Цродграбы, которые любили ее больше, чем кого бы то ни было (даже больше, чем Барахира) — конечно же не могли ослушаться — они даже не стали его связывать, но понесли в другую часть пещеры; Вероника пошла вслед за ними, и по дороги, плача, все молила горбатого простить, а он все рвался, бешено вращая глазами, гремел под сводами грязной руганью, плевался — а она все плакала, все молила его…
Сначала несколько Цродграбов удерживали и Рэниса, так как юноша, хрипя проклятья, рвался довести схватку до конца, но вот подошел Барахир, и, грозно на него взглянув, спрашивал:
— В чем дело?!..
Тогда Рэнис, задыхаясь больше от ярости, чем от удушья, но уже не рвясь вслед за горбатым, подбирая все гневные слова, принялся говорить о «помешательстве» Вероники, о том, что «палач» бросился на него, и что надо «этого мерзавца» сбросить в пропасть иначе же, ночью, он их всех по одному перебьет. Он долго выкрикивал свою, почти бессвязную речь, и, наконец, его прервал Барахир:
— Ты сердишься из-за того, что та, которую любишь, почти целуется с этим, весьма неприятным, ежели не сказать более… Но нельзя осуждать ни ее, ни этого несчастного. Нам бы у Веронике многому поучиться следовало…
— Да — любви ко всем! Слышал я уже это! Но — это же палач, хуже орка! Видели, что он с ногами моего брата сделал?! Нельзя таких прощать! Я против таких раньше боролся, и теперь… не могу я такого терпеть! Ему дай власть, ему дай кнут, он же…Мы против таких вот заговор в орочьем царстве учиняли! А тут Она…
— Успокойся! — потребовал Барахир, и глаза на его суровом, так многое повидавшем лице широко распахнулись. — Иди подыши свежим воздухом. Окуни голову в снег, и увидишь сколько пара поднимется!
Ринэм выкрикнул что-то гневливое, и, растолкав Цродграбов, ничего не видя, вылетел из пещеры. И в таком он состоянии пребывал, что дошел до самого края пропасти, и в нее бы полетел, но, все-таки, услышал завыванье призрачной стаи, остановился — тут уж рок им правил, ибо совсем не такая судьба была ему уготовано.
Он огляделся, обнаружил, что кругом собралось довольно много Цродграбов, что все они возбужденно переговариваются, кажется — о грядущем счастье: теперь Ринэма воротило от подобных разговоров — наслушался он их, за часы (а, может дни, или недели?) — когда пробирались они во мраке, под корнями гор; больше всего он жаждал мести над палачом своего брата, жаждал похитить Веронику, и бежать куда-нибудь подальше от всех этих, опротивевших ему: понимая, что сейчас это невозможно, он, стремительно пошел прочь от этих голосов. Шел довольно долго — видел только узкую леденистую дорожку, с одной стороны от которой разверзалась пропасть; слышал только завыванья ветровые.
Неожиданно он уткнулся во что-то черное, жесткое, холодное — отпрянул, увидел, что тропу преграждает громадный ворон, смотрит своим непроницаемым, черным оком. В голове голос спокойный закружился:
— Ну, вот и встретились. Раньше то нам, кажется, не доводилось еще общаться, не так ли, гневный Рэнис?
— А кто бы вы ни были — оставьте меня! Надоело! Надоело!
— А ежели я помогу тебе мечту осуществить?
— Какую еще мечту?! Да кто ты такой, чтобы говорить что-то о моих мечтах?! Что ты вообще обо мне знаешь?!..
— Знаю достаточно, и не зачем так кричать — здесь может сойти лавина. Так как насчет того, чтобы оказаться с Вероникой вдалеке ото всех, чтобы она одному тебе любовь дарила? Ты, ведь, этого хочешь, не так ли? Ты, ведь, чувствуешь, что она, как солнце — всем свою любовь дарить готова — конечно, братскую любовь; она, ведь такая ясная… Но ты то на это не согласен, тебя ведь раздражает, что она эти чувства драгоценные на всякий сброд расточает?