— Нет… То есть… Но кто ты?!.. Впрочем — не говори ничего, просто — убирайся с дороги! Ни тебе судить! Не хочу я этого вовсе, потому что…
Рэнис запнулся, но ворон тут же подхватил, и говорил тем же ровным, спокойным голосом:
— «Потому что…» А я скажу, что тебя останавливает — все из-за Робина; все ты воображаешь, что — это не твоя любовь, что все это обман, и ты родного брата, который столько из-за тебя выстрадал, предаешь. Но твой брат уродлив — настолько уродлив, что Вероника увидев… полюбила бы, конечно, но с жалостью, как увечного, как горбатого этого; так же стишки ему рассказывала, так же дышала на него, так же плакала — но счастлива может быть только с тобой. Или не были вы счастливы? Или это все самообман? А вспомни, как вы под лунным светом танцевали, в первую ночь, как из орочьего царства вышли. Помнишь, как, в одно мгновенье…
— Да это ты откуда знаешь?! Неужто и тогда следил?! Да что же это… А я и не знал, думал позади рабство то осталось, когда за каждым твоим шагом следят, за каждым словом… Да что же это?! — Ты и про помыслы мои рассказал, выходит — и душу всю видишь; такого даже и в орочьем царстве не было!.. Прочь же от меня! Прочь!..
— Погоди. — столь же спокойным, как и вначале голосом, прервал его ворон. — Просто выслушай: я же не надсмотрщик, а друг — и помочь хочу. Ты выслушай мой совет, так как я, все-таки, побольше тебя прожил. Окружу тебя темным воздухом — никто тебя со стороны не увидит, проникнешь в пещеру, возьмешь свою Веронику — и дальше я тебе помогу, из этих ущелий вынесу. И, во всем этом главное — твое согласие, ты ведь, хочешь этого, не так ли?
Действительно — Рэнису это очень хотелось, и, ежели в первое мгновенье он хотел еще воспротивится — то этот порыв — жажда оказаться вместе с любимый, чтобы только ему дарила ему свет, оказалась сильнее, и он проговорил:
— Да — я согласен, но не требуй от меня благодарности: я исполню все это, а потом ты оставишь нас, и уже не будешь давать никаких советов.
— Хорошо, согласен. — отвечал ворон. — Кстати, этой ночью тебе еще будет предоставлена возможность отомстить этому, которого ты называешь и «мерзавцем», и «палачом»…
— А-а — горбатому! Этому, который орков хуже! Да — я его в пропасть, к волкам сброшу!
— Сможешь сделать и это, только надо дождаться потемок…
— Быстрей бы уж! — в нетерпении выкрикнул Рэнис, и совершенно позабыл о первоначальном неприятии.
Теперь он ждал только сумерек: нетерпеливо поглядывал на небо, а небо было гневным, зловещим. Тот ветер, который, вторя волкам, выл среди рваных стен над их головами, успел уже сменится, и дул теперь с юго-востока. На кровавом фоне стремительно изгибались змеями вытянутые тучи, солнца же не было видно, и от того не ясно было, какое время суток. Вообще, казалось, что — это какой-то иной мир, где нет ни дня ни ночи.
Рэнис все прохаживался по узкому карнизу, тяжело дышал, спрашивал у кажущегося спокойным ворона, сколько еще времени осталось, и что он еще знает — не получал никаких ответов, и все ходил, смотрел на тревожное небо…
Наконец, ворон взмахнул крылами, проговорил: «У меня есть иные дела — жди!» — взмыл в кровь небесную — в одно мгновенье темной точкою стал — да и эта точка, среди туч тут же затерялась.
Так остался Рэнис в одиночестве, и потянулись мучительные минуты.
Дьем и Даэн, с самого начала, оживленно начала расспрашивать Тарса.
Они расспрашивали его о жизни, о том, что делает он в горах, а когда тот, злобно на них поглядывая, рявкнул: «Не ваше дело!» — и, верно, бросился бы, если бы не сдерживавшие его «мохнатые» — так и не расспрашивали больше, но сами повели оживленную беседу, старательно рассказывая о красотах Алии — старались, впрочем, больше не для него, а для себя.
Все это время пребывали они в движенье — спешно пройдя верст пять, к северу, обнаружили узенький, перекинутый через ущелье мостик, и началась мучительная переправа, в которой «мохнатые» молились новым свои богам: то есть Дьему, Даэну и Тарсу. Да, да — и Тарса, видя, что он иногда выкрикивает некие непонятные гневливые звуки, и что сами «боги» ему улыбаются — и его приняли они за божество. Они, обитающие среди первобытных понятий, пребывали во все эти дни некоем лихорадочном, болезненном состоянии — ведь так неожиданно всколыхнулось их жалкое бытие, такой каскад неожиданных образов: что бы не было так страшно, чтобы было на что надеяться, они спешили всему непонятному приписать звание божества, или злого духа из их еще не сложившийся, полной тумана мифологии.