— Нет, ты скажи — почему не исполнил моей просьбы! Ведь я кричала, что «люблю», что, несмотря ни на что — все равно: «люблю!» — неужели тебе этого было недостаточно? Ведь я молила, чтобы бежал, когда здесь тошно станет, к природе — и она бы, матушка, тебя излечила. Но я и теперь тебя люблю: слышишь — бежим отсюда — убьют нас, ну и пусть — только тела они убить могут, а дух то, если к свободе он рвется — им неподвластен!..
— Аннэка! — вскричал пораженный Мистэль.
На самом то деле, он еще при встречи на улице почувствовал, что — это Аннэка, и испугался он тогда — потом уж, вином отогнал нахлынувшую было тоску. И вот теперь незначимым стал для него пир, и жаждал он увидеть, какой она красавицей стала — уж чувствовал: вот сейчас раскроются, падут по плечам пышные пряди, засияют очи, протянет она ему руки, и… все озарится светом, и все будет прекрасно.
Она откинула капюшон. Там было прожженная, бесформенная груда мяса, без глаз, без очей, без носа — был разрез рта — это было что-то столь отвратительное, что и какая-нибудь орчиха показалась бы перед Этим красавицей.
— Такое и все остальное… И, все-таки — это я, твоя Аннэка. Тогда, в том пламени, я должна была бы умереть, но вот провидению было угодно, чтобы, все-таки, в живых осталась. Не знаю, сколько дней там, под углями пролежала, нашли меня, стали лечить, но я ни пошевелиться, ни слова сказать не могла — только вот сердце, где-то в глубинах этой груди, слабо-слабо билось. Я не могла видеть, не могла слышать, и у меня были одни только воспоминанья — наше детство святое; и еще я верила, что это может еще вернуться, что только надо вызволить тебя из мрака — а ведь ты то во мраке более страшным, нежели я, хоть и есть у тебя глаза!..
— Что она несет такое?! — вскричал «негодяй». — Почему эту уродку допустили сюда! Она испортила весь пир! Мой приказ — в темницу ее, и завтра же сжечь, раз уж один раз не догорела!..
«Негодяй» осушил большой кубок, и усмехнулся, полагая, что сказал что-то такое очень остроумное — увидев, что их господин усмехается, и рабы это подхватили — тоже засмеялись. Смеялись они, правда, еще более неискренне, чем раньше: так как очень уж страшна была стоявшая пред ними фигура. Что касается Мистэля, так он вскрикнул и отдернулся.
Вот Аннэку схватили, потащили к выходу, а она проговорила своим сильным голосом:
— Ты только не забывай меня!.. Подумай — сегодня последняя ночь, сегодня все и решится!..
Ее уже давно увели, а Мистэль все сидел недвижимый, бледный, все глядел ей вослед. За столом стали переговариваться, обсуждать этот случай, но прежнее веселье не возвращалось… Хотя — говорить «веселье» относительно дворца «негодяя» совсем не верно. Истинного веселья там никогда не было, даже пьяные, даже смеясь, все были напряжены, все ожидали какой-нибудь интриги, да и сами плели интриги — и были сплошные хитроумные речи да притворство.
— Весь пир испортила, негодная! — вскричал «негодяй», и из всех сил ударил кубком по столу.
Надо сказать, что, за годы правленья, он разжирел еще больше прежнего — похож был на громадную, перекормленную свинью, тогда как крестьяне его страны тоже пухли, но от голода. От съеденного и выпитого он не становился добрее, но только больше раздражался, и вот теперь, брызжа слюною, вопил:
— Чтобы изжарили ее на медленном огне!.. У-у, ведьма — всю ночь теперь кошмары будут мучить!..
Мистэль еще несколько минут просидел в безмолвии, и даже, когда его окликали, не оборачивался — попросту не слышал этих окриков. В эти несколько минут он окончательно протрезвел, и теперь вот приходили образы из детства: вот родная деревня, вот река, друзья его плескаются в златистых брызгах — и так то эти брызги, да смех ясно пред ним предстали: он даже застонал, понимая, как далеко, от всего этого удалился. Он выкрикнул тогда:
— Как же несчастен я!.. Да сам, ведь, виноват; право — некого винить. Но… простите же меня… Что же мне делать?!..
И вновь замер, вспоминая — а воспоминанья, с готовностью, словно бы только и ждали этого, взлетали из памяти. Вот, рука об руку с Аннэкой, бегут они по мельничной лестнице, вокруг — теплыми колонными протянул колонны солнечного света. Вот уже и верхняя площадка: со смехом разворачиваются они, со смехом прыгают вниз, в стог снега — нет — в облако живое!..
Сжал голову Мистэль, склонился, застонал, с мукой:
— Неужто же я от всего этого отказался?! Неужто жизнь — истинную жизнь на эту вот грязь променял?!.. Возродится!.. Я жажду теперь возродится! Я все сделаю — только бы вернуться туда!..
— Что ты мелешь?! — раздраженно выкрикнул «негодяй», и с силой встряхнул его за плечо. — Это все ведьма тебя околдовала! Ну, ничего — завтра она умрет, как заслуживает — всем нам на потеху! Ха-ха!..