Закричал кто-то из «посвященных»:
— Уходим! Скорее! Ко второму руднику! Нам нужно больше сил!
— Меня то подождите! Меня! — выкрикнул Ячук, но получился какой-то сдавленный морозом хрип, который никто и не расслышал.
Может — то и хорошо, что не услышали. Ведь, они были разгорячены; увидев некое залитое кровью, незнакомое им создание, они приняли бы его за какого-нибудь орочьего приспешника, зарубили бы, и даже не узнали, что ошиблись. Но они вырвались из помещения, и, перебираясь через завалы тел, выбежали в главный туннель. Ячук, отчаянно рвался за ними, однако — тело так замерзло, что едва слушалось его. К тому же мешал убитый последним орк; он перегородил единственный ход, по которому можно было выбраться, и Ячук пытался пропихнуть его перед собою.
А потом он на мгновенье замер, и прошептал:
— Похоже, после холода ты отогреешься… Будет жарко — даже через чур…
А дело в том, что брошенные орками факелы все время обвивали своими огненными струями ближайшие железки, и вот бывшее на них масло оттаяло, зашипело, затрещало и, взметая клубы черного дыма, поползло по железкам. Вначале, оно передвигалось совсем медленно, но, постепенно — все быстрее и быстрее: оно обвивало эти железные конструкции, с жадным треском взбиралось по ним; и распространялось все быстрее и быстрее — уже волнами дыхнул жар; становилось светло, и отчетливо была видна каждая грань.
Те железки, которые уже были объяты пламенем словно ожили, и это было что-то отвратительное, извивающиеся струями, вывороченное, раскаленное, мучительное. Как ни старался Ячук, пламень подбирался к нему все ближе, и тогда, в страстном порыве, вспомнил он одно из заклятий своего народа, прохрипел его, толкнул орка, и тот отлетел аж до самого коридора. Стал выбираться дальше и, все-таки, последние метры ему пришлось проползти, в окружении пламени. Обоженный, он вывалился на пол, и покачиваясь, выбежал в коридора. А там, завалы из тел достигали кое-где полутора метров, что приходилось в три его роста; из под завалов потоком вырывалась кровь, и собравшись в этом месте, достигала Ячуку, до пояса. Он поскользнулся на чем-то, и на мгновенье погрузился в эту кровь с головою; вырвался, и, отплевываясь, протирая глаза, с опаленными ресницами; шептал:
— Ну, ничего, ничего. Вот — сейчас вспомню какую-нибудь веселенькую песенку. Сейчас. Сейчас…
Так приговаривал он, продираясь через густую кровью, а затем — взбираясь на завалы; но он ничего не мог припомнить, только продолжал двигаться — все вперед и вперед.
А двумя часами раньше того, как Ячук вырвался из кровяного озера, скорбная процессия вышла из Черного леса, и по тракту направилось к орочьей башне. Это был тот ранний утренний час, когда взошло только-только взошло над волнистой далью полей на востоке. Сам диск солнца, словно охваченное нестерпимым холодом сердце лишь в центре своем имел ярко-золотистую крапинку, к краям же цвет переходил в умеренно желтый, и, наконец не имея четких границ, светило сливалось со всем остальным небом — словно бы все небо и было этим светилом, только очень тусклым; постепенно переходящее в цвета густо-оранжевые. Такой же цвет, как и небо, имели и снежные поля, и не было границы, между землей и небом — казалось, что темно-оранжевое небо подступало к самому тракту, и тракт и черные лес повисли где-то между двумя безднами. Когда же процессия вышла в открытое поле, то орочья башня подобна стала черной двери, которая зависла среди бесконечностей; а черная линия тракта тянулась-вилась ни на чем не держась, переходила, наконец, в тоненькую ниточку и исчезала у горизонта.
— Куда то нас приведет Дорога?.. — мечтательно проговорил Эллиор, который, покачиваясь, окровавленный шел, опираясь о плечо Мьера — тоже окровавленного, с шеей черной после схватки с Хозяином.
Мьер, который потерял свою руку, когда попытался ударить во тьму, под капюшоном Хозяина, угрюмо молчал, и, иногда поскрипывая зубами от слабости, бросал гневливые взгляды на шагающую перед ними фигуру… Рука, напомним, была сожжена до локтя, и, он время от времени, смотрел и на этот обрубок — все не мог поверить, что вот нет больше его могучей ручищи.