- Не придавали этому значения?
- В точку, - кивнул я. – Не придавал значения.
- И что думаете?
- Конкретно о службе? Уютная обстановка, свечи, иконы, песнопения. Уверен, люди получают удовольствие от присутствия здесь. Будто прикасаются к вселенской тайне. Но я не люблю подобные заведения. Они вызывают противоречивые чувства. Большинство поклоняется не высшему существу, а образу, что есть лишь идол. Бог есть везде, так почему обязательно появляться в церкви? Молиться можно и в чистом поле.
- Верно, - с таким удовольствием кивнул монах, что я тут же заподозрил подвох.
Покосившись на него, я тяжело вздохнул, поняв, что ему просто нравится разговаривать о боге. И не просто разговаривать, а спорить, спорить, спорить. Жаль только, когда не остается доказательств, все церковники приводят единственный неопровержимый аргумент: веру.
- Но, сколько людей, будет молиться в поле? Нас не зря сравнивают со стадом…
- Люди не овцы, святой отец. Люди - волки, которые убивали, убивают и будут убивать. И они не одиноки. Большинство рас этим занимается. Различие только в степени жестокости.
- Да, люди могут быть жестоки, но именно с этим призваны бороться церковь и вера.
- И сколько людей погибло от вашей веры?
- Язычники ступили на тропу тьмы. Иначе эту заразу никак не выжечь.
- Нельзя убивать людей только за то, что они иначе выражают поклонение богу! – воскликнул я и осёкся, подумав, что сам-то и занимаюсь примерно этим. Я про борьбу за идеи, а не веру, на которую, чего юлить, мне начхать. Люди убивают только лишь потому, что мнения не совпали. А иного способа решить проблему, кроме как взяться за меч, не нашлось.
- Мы обязаны нести свет истинной веры народу…
- Откуда вы знаете, что именно ваша вера самая правильная?
- Мы молимся за их души, - продолжил говорить священник, пропустив это мимо ушей, впрочем, я догадывался, как он мог ответить: «Мы не знаем, мы верим». Только это не ответ.
- Ах да, отпущение грехов, как я мог забыть о такой милой формальности. Человек совершает мерзкий поступок, приходит, кается и выбегает со спокойной душой, готовый к новым преступлениям с искренней верой, что прежние грехи не опустятся на чашу весов. Ну, или после смерти его вспомнят, помолятся и дадут выкарабкаться из Ада.
- Это трудно объяснить, признаю. Могу только сказать, что отпуская грехи, мы стараемся наставить на путь истинный, предупреждаем о каре небесной и соблазнах.
- Вот, чисто гипотетически, - почесал я подбородок. – Мы с вами на исповеди. Не смотрите на меня так, вам вообще знакомо слово «гипотетически»? Так вот: мы с вами на исповеди. И я вам говорю, мол, было дело, убил возлюбленную своего лучшего друга. Каюсь безмерно. Обязательно добавляю эти слова. Что будете делать?
- Если человек по-настоящему кается, то этот грех, безусловно, ему простится.
- И вас не смущает, что скрывая факт признания в убийстве, вы сами принимаете на себя часть этого греха? – лукаво поинтересовался я.
- Я… – он задумался, затем посветлел лицом. – После могу сообщить об этом страже, если человек сам не сознается в преступлении.
- А разве нарушение таинства исповеди не считается грехом?
Монах снова задумался, на этот раз надолго. На его лбу появились морщинки, он склонял голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь найти способ избежать греха и при этом вывести на чистую воду гипотетического убийцу.
- Вот и я об этом. Вы так заботитесь о своей душе, что забываете о своей миссии. Я говорю о снятии греха с души человека и наложении на него… ну, у вас это зовётся епитимьей.
- Значит, я должен принять на себя небольшой грех, чтобы освободить вас от более тяжкого, - он снова посветлел лицом, а я мгновенно напрягся и поспешил добавить:
- Гипотетически. Предупреждения не то, что нужно. Для защиты заповедей есть закон. Если к вам пришли покаяться в воровстве или убийстве куда благоразумнее отправить этого человека в тюрьму, где он понесёт земное наказание. Мало, кто озабочен божьим судом. Он далёк и незрим, а суд земной вот он, рядом, и именно закон должен сдерживать людей от совершения преступлений.
- Удивительно, как порой неверующий способен наставить служителя божьего на путь истинный.
На некоторое время воцарилась тишина, я вслушивался в чириканье птиц, засевших на дереве за окном, словно отряд солдат в осаждённой башне. Смотрят оттуда, наблюдают, а потом – раз! - и приходится бежать в укромное место, смывать бело-зелёный метко пущенный снаряд. Чем занимался монах, я не интересовался, судя по его лицу, он напряжённо думал.
- Так, по вашему мнению, религия не обязана существовать? – поинтересовался он спустя время.
- Этот спор можно вести до бесконечности, святой отец. Да его и ведут уже тысячи лет, если не ошибаюсь. Могу я попросить вас об одолжении? Как брат брата.
- Брат брата?
- Все люди братья. Один предок, как-никак. Я об Адаме. На вашего отца не грешу.
- Что за одолжение? – улыбнулся он, поняв шутку.
- Я слышал про Третий Рубеж… Не подскажете, как туда добраться?
Он отодвинулся и посмотрел на меня со скорбью в глазах.
- Зачем тебе это, сын мой?
- Гипотетически? – поднял я брови, и он вздохнул, соглашаясь. – Если говорить гипотетически, я ищу одного, кхм… человека, который на самом деле виновен в смерти той девушки.
- Которую убили вы? – уточнил священник.
- Гипотетически, - поправил я. – Скажем так, гипотетически, это была женщина и… Закон запрещал ей встречаться с моим другом. Так вот, тот человек, выполняя свой долг, хм, хранителя закона, приказал её убить.
- Она что, была замужем?
- Гипотетически, - машинально вставил я. – Что? Ах, да, замужем, конечно, замужем!
- Неверная жена во всех религиях подвергается осуждению, но убийство… Впрочем, если тот человек был её мужем…
- Был, ещё каким.
- Это, конечно, грех, - кивнул медленно священник, тщательно подбирая слова. – Но вряд ли я смогу осудить этого человека, наверняка он пребывал в отчаянии и ярости одновременно…
- И сейчас он молит бога о прощении в неизвестном месте, на которое могут указать души Третьего Рубежа. Понимаете, очень важно найти его, потому что его дочь…
- Дочь? Он бросил свою дочь на произвол судьбы? – ужаснулся церковник.
- И двоих маленьких сыновей, - смахнул я с глаз несуществующую слезинку. – Они, бедные, живут у злобной тётки, которая так и не приняла христианства и морит несчастных голодом. Заставляет их работать, а им-то всего по пять лет!..
Я замер, осознав, что меня занесло. Да кто поверит в этот бред?
- Ужас какой! – всплеснул руками монах. – Вам надо обязательно найти того человека!
- Понимаете теперь, почему мне необходимо попасть туда? Это грехом не считается, а если и считается, то во спасение четырёх невинных детишек.
- Четырёх? Вы же говорили, дочь и два сына.
- У него есть племянница. Бедной девочке десять, - я опустил скорбный взгляд в пол.
- Бедняжка! Конечно, ради спасения детей я укажу вам путь. Более того, провожу вас!
- А вот это не надо. Не стоит бросаться в крайности. Как же ваши прихожане без вас обойдутся? Столько людей погубит души, если вы уйдете из этого святого во всех отношениях места. Вот, пообщавшись с вами, я и сам задумался, а не принять ли мне христианство? Нравится мне ваша вера, все милосердные, все помогают.
- Нельзя принимать веру только потому, что она вас устраивает в определённый момент.
- Ладно, не буду. Так что там насчёт Третьего Рубежа?
- Он находится недалеко от перевала. Пройдёте от дороги к Мизари на восток, там увидите небольшую тропку. По ней доберётесь до площадки. Дальше будут заросли можжевельника, будьте осторожны, они колючие. Видать, сам бог противится проявлению там людей… Так вот, сквозь кусты пройдёте и увидите ещё тропку, по ней дойдёте до развилки и свернёте налево…
- Да… чего не сделаешь ради маленьких детишек, сколько их там уже…
- Четверо, - услужливо подсказал монах. – Знаете, а вы не столь плохи, как показались сначала.
- Вам, думаю, известно, что мир не состоит из таких абсолютов, как добро и зло? Граница весьма зыбка. Часто те, кто кажется чистым и светлым начинают вонять почище того самого, о чём в приличном обществе не упоминают.