Из пелены прошлых лет память эпизод: мирная беседа со страховым агентом, цветут яблони, весна…
— Тогда простите мою грубость, — сказал Мирослав. — Я сегодня немного погорячился. Мне уже весь мозг вынули эти скоты. А как ваше имя?
— Моё имя Равен. Франц Равен.
— А, теперь припоминаю! Вы искали меня на работе, а я был в кабачке, перекусывал…
— Да, вы обедали этими… сосисками, — улыбнулся Равен. — За окном была весна. И я предложил… застраховать вас.
— Вы ещё увидели, как по площади проходит ваш отец, подумали, что он идёт в этот кабачок и спрятались, — промолвил Мирослав, слегка улыбнувшись.
— Да, было такое, — кивнул улыбнувшийся Равен. — С отцом у меня и по сей день нелады.
— Хм! Как же вы живёте вместе? Или у вас есть своя семья, свой дом?
— Нет, никакой семьи у меня нет. С недавнего времени я и вправду живу отдельно, снимаю мансарду одного дома. Там ужасно холодно, клопы и мыши, но… на большее пока денег нет.
— А вернуться?
— К моему деспоту отцу? Нет, он считает, что моё место — управляющим на асбестовом заводе, а писательство нужно бросить… У меня тут вышел сборник рассказов, я преподнёс его отцу в подарок, так он даже не раскрыл его.
Мирослав кивнул, посматривая на Равена с лёгкой иронией.
— Это в вас говорит обида. Вам нужно посмотреть на всё со стороны, более объективно.
В ответ Равен только вздохнул.
— Да, скучно вы живёте, — продолжал Мирослав. — Вам как-то нужно встряхнуться, оживиться, совершить какой-то поступок, в конце концов.
— Да для меня даже уход из семьи был поступком!
— Это из-за отца?
— Я там был никому не нужен. Все ко мне равнодушны — отец, мать, сёстры. Я там на положении насекомого. Заболей я — ничего не изменится!
— Вот как… А работа? Она спасает?
— Я ненавижу её, эту работу, — горько признался Равен. — Хожу туда только, чтобы иметь хоть какие-то средства…
— Ну, а кем бы вы хотели стать? — спросил Мирослав.
Равен пожал плечами
— Ну, например, писателем. Но… я плохо пишу…
— Не получается?
— Получается что-то, но всё это ужасно…
— Значит нужно над собой работать, — устало промолвил Мирослав. — А вы влюблены в кого-нибудь? Девушка у вас есть?
— О да, влюблён. И девушка есть, зовут её Фелиция, мы переписываемся.
— Ну, уже хоть что-то… Поймите, в жизни нужно за что-то цепляться. Нельзя прожить жизнь не заметив её красот.
Равен опустил голову и тяжко вздохнул.
— Да и с девушкой у меня что-то неопределённое… Не знаю, буду ли делать ей предложение…
— Это отчего же?
— Да не знаю, подойдёт ли мне она для дальнейшей жизни.
Равен кашлянул и добавил:
— Не уверен… Да, что это мы всё обо мне толкуем. А у вас — то как дела, господин Липский?
Мирослав вздохнул, попросил кельнера принести сигарету. Блеснув оранжево-голубым пламенем спички, он закурил Petra.
Они долго молчали, Мирослав сделал ещё пару затяжек, кашлянул, а потом бросил сигарету в пепельницу.
— Дело в том, что я потерял свою любовь.
Равен внимательно посмотрел ему в глаза.
— Вы любили?
— Я и сейчас люблю. Но… эта необыкновенная девушка ушла от меня.
И Мирослав, сам того не ожидая, поведал всё Францу Равену.
Молодой человек задумался.
— То, как вы описываете Виолу… Мне кажется… я видел эту девушку…
— Где, когда? Вы могли ошибиться!
— С ней не ошибёшься. Слишком она на других не похожа. Кроме того — у меня память на лица… Дело в том, что я встречал её…примерно месяца полтора назад. Да точно помню… Виола… У неё ещё итальянская фамилия. Она была с каким-то странным юношей. Я предложил ей страховку — она отказалась…
— С каким юношей? — переспросил Мирослав. — Странным?
— Да, мне показалось — не от мира сего… Как ангел, на святошу похож… Кстати, я вижу его иногда на… площади… Он…
И Равен углубился в подробности.
— Интересно… Можно попробовать разыскать его.
В это время заиграл джаз, и говорить далее стало невозможно. Расплатившись, Мирослав и Равен вышли в холодные сиреневые сумерки.
Серо — синее небо болталось и клубилось, постепенно размываясь.
Мирослав осторожно шагал по замёрзшей дороге. Ему казалось, что рядом идёт Виола и что-то рассказывает ему. Такое «общение» с Виолой продолжалось уже больше месяца. Мирослав ходил на службу, играл в карты, жил, будто «гофмановский» автомат, а рядом ходила, сидела, переживала, помогала, советовала, беседовала незримая и дорогая его сердцу Виола, и сердце Мирослава сжималось, а душа плакала.