— Конечно будет, рассказывайте, что замыслили.
— Из урожая нынешнего года мы вполне можем продать иностранцам десять миллионов тонн зерна. Ну, поедим один год ржаного хлеба побольше, пшеничного поменьше — но лишь один год, даже меньше, до следующего урожая месяцев восемь получается. Зато за миллиард почти рублей выручки за год мы сможем все заводы, что до революции хоть какие-то станки выделывали, превратить в гиганты индустрии, а их у нас имелось сорок семь. То есть за год производство станков втрое, а то и вчетверо увеличим, со всеми вытекающими последствиями. Вы вроде арифметику неплохо учили, или вам конечные цифры в готовом виде нужны?
— С арифметикой я знаком, и уже цифры прикинуть успел. А про то, что держаться потребуется лишь до следующего урожая, вы уверены?
— Весной в поля выйдут почти двести тысяч тракторов…
— Покупателей на зерно найдем? Все же десять миллионов…
— В Америке фермеры почти вдвое меньше зерна вырастили, невыгодно им стало хлеб растить как цены отпустили. Так что если мы цену немного меньше, чем нынешние полтора доллара за бушель, предложим, одни французы пять миллионов заберут. Капиталисты от выгоды никогда не откажутся, к тому же они еще и рады будут Советы обездолить. С мясом у нас, конечно, плоховато будет, то с Дальнего Востока уже и рыба пошла, так что справимся.
— С мясом, говорите, плохо? Ладно, я где-то миллион коров под заклание сверх плана приведу… справимся! Запускайте продажи! Кто у нас сейчас этим занимается?
— А… а где вы возьмете лишний миллион коров? Чтобы стала восстановить, мы никак больше полутора миллионов голов у мужиков взять не сможем.
— Есть еще одно местечко… а торговать хлебом начнем с первого января. В феврале цены, конечно, повыше будут, но иначе мы просто зерно не успеем вывезти.
— Николай Павлович, я бы все же попросил поподробнее про миллион коров, — очень обеспокоенно повторил свой вопрос Струмилин. — Если мы у мужиков столько дополнительно к планам отнимем, то восстановление поголовья до довоенного уровня еще года на два отложится.
— Я собираюсь у монголов попросить, у них на каждого монгола, причем считая и младенцев, по десятку коров в степи бегает. И если одну коровку из двух десятков, да за очень вкусные пряники…
Струмилин резко посерьезнел, начал что-то в уме прикидывать, шевеля губами, но вдруг расплылся в широкой улыбке:
— Извините, что-то я нынче соображаю медленно и шутку вашу не понял сразу. Прикидывать даже начал, как всех этих коров перевезти и забить. Даже испугался, что Сибирская дорога вовсе встанет. Здорово вы меня разыграли!
— Ну да… разыграл. Но вы правы: шутки у меня иной раз получаются дурацкими. И совсем не смешными… Да, вы не знаете, Сергей Демьянович сейчас в Москве? У меня мысль меня возникла насчет расширения железных дорог…
Глава 24
Посевная двадцать пятого года шла довольно неплохо, даже несмотря на то, что обещанные Струмилиным двести тысяч тракторов на поля еще не вышли. И даже несмотря на то, что из ста девяноста тысяч больше пятидесяти были крошечными тракторишками с мотоциклетными моторами. Мало было тракторов — но в полях стало вдруг довольно много пароконных упряжек: плуг для «тракторишки» легко тащили по полю две обычные крестьянские савраски. Или вообще один вол, но все же чаще два, поскольку парой управлять привычнее и легче. А плугов таких стало много просто потому, что завод в Пскове, их выпускающий, сильно «не попадал в планы»: из-за избытка рабочей силы он работал не в две смены, а круглосуточно. Николай Павлович был категорически не против такого «нарушения плановых заданий»: лишние плуги не продавались, а сдавались крестьянам в аренду с отплатой «из урожая» — но мужики их с удовольствием брали хотя бы потому, что этот небольшой плуг с предплужником и ножом позволял одной лошадке вспахать почти на четверть больше, чем любым другим плугом или даже сохой. Еще очень приятной деталью посевной стало то, что даже крестьяне-единоличники с удовольствием занимались удобрением земли. Правда все же не на полях, а только на своих приусадебных огородах — но ведь суммарный-то урожай всяко вырастет!
Правда, была в этой посевной и не особо радостная деталь: около пяти миллионов мужиков в поле просто не вышли. Государственные расценки на зерно привели к тому, что многие крестьяне сочли выращивание зерна делом совершенно невыгодным и решили «в этом году ограничиться одним огородом». Опять же, с тяглом у этих мужиков было вообще никак — и многие из них потянулись в города. В принципе, дело тоже в каком-то смысле «прогрессивное», вот только в городах большую часть их никто не ждал.