В июне работало уже три цементных заводика — небольших, но все же теперь собственного цемента стало хватать на основные стройки в городах и поселках. А новые угольные шахты обеспечивали и производство кирпича в ранее неслыханных объемах — так что строек стало очень много. В основном, конечно, строились жилые дома и заводские цеха, однако кроме этого по приказу Николая Павловича возводились и школы, и больницы, и театры. Последние больше название такое носили, но в качестве места для коллективного отдыха вполне годились. И коллективного же «роста над собой» в плане приобщения к знаниям: при каждом таком «театре» в обязательном порядке предусматривалось место для библиотеки. И классные комнаты, в которых желающие могли обучаться, скажем, музыке.
Иван Алексеевич — после того, как увидел контракт на приобретение у японцев пяти сотен пианин и роялей — задал «начальнику» простой вопрос:
— Зачем⁈
— Что «зачем»?
— Зачем мы пианины у японцев покупаем? У нас что, денег девать некуда?
— Иван Алексеевич, Иван Алексеевич… Мужик, чтобы он хорошо работал, должен быть сыт, одет и обут. Еще желательно здоров, но это уж как повезет. Но такой мужик будет делать работу через нехочу, только чтобы у него и дальне была еда и одежда. А если мужика приобщить к культуре, дать книжки интересные почитать, спектакль правильный показать, даже музыку приличную дать послушать — то у мужика появятся уже и иные цели. Например, самому музыке обучиться, сделать что-то такое, о чем лишь в книжках он прочесть смог. Но главное — эти мечты появятся у детей этого мужика, и дети эти, когда подрастут, будут работать уже не столько за еду, сколько за осуществление мечты. А где еще мы можем им показать, о чем мечтать надо?
— Да в иллюзионе!
— Это ты верно сказал. У нас есть один электротеатр здесь, в Верхнеудинске. В Чите их уже восемь… шесть осталось. И всё, где фильмы показывать будем? А в новые театры любой пойдет, не нужно будет человеку за пятьсот верст ехать чтобы фильму посмотреть.
— Так это… там электричество потребно, и аппарат синематографический…
— Иван Алексеевич, ты у нас кто? Вот и займись, сделай так, чтобы в каждом городе и поселке, где театры ставятся, электричество было.
Вениамин Порфирьевич Горсткин еще год назад чувствовал себя абсолютно потерянным. Волею судьбы его семью занесло в Иркутск, где он оказался никому не нужен, да и средств на жизнь практически не осталось. Под влиянием массовой истерии он решил пробираться в Харбин — но на полпути в Читу услыхал, что там, в Харбине, прожить инженеру-недоучке тоже крайне трудно, а без изрядного запаса средств и вовсе невозможно — но, ожидая в Верхнеудинске поезда на Читу, он прочел в местной газетенке, листы которой вывешивались на станции, о том, что местная власть готова немало платить тем, кто поможет в выделывании в губернии всего, людям для жизни необходимого. В городе, как он увидел, домов строилось много — и, поскольку до поезда ждать оставалось еще часов шесть, зашел в городскую управу и предложил свою помощь в том, что делать умел.
— Обои, говорите? — с недоумением ответил на его предложение сидящий в управе чиновник. — У нас простой бумаги в губернии нет, какие обои?
— Так я и предлагаю наладить выделывание бумажный обоев из дерева. Осины-то в лесах, поди, немало будет?
— А простую бумагу там тоже можно будет выделывать?
— Можно. Не самую хорошую, а вроде газетной. Но, вы говорите, у вас никакой нет?
Конторщик немного подумал, затем, буквально взяв Вениамина Порфирьевича за руку, отвел его в кабинет «повыше» — и вот сейчас господин Горсткин с немалым удовольствием смотрел, как машина наматывает бумагу на большой рулон. Паршивую бумагу, из «древесной массы», скорее даже оберточную, нежели газетную — но для разных применений вполне пригодную. Завод буквально за три месяца поставили на станции Хилок, и Вениамин Порфирьевич, глядя на то, как быстро идет строительство и как местные новая власть за стройкой следит и всячески ей помогает, пришел к удивившему его самого выводу: большевики бывают сильно разные, и с этими, местными большевиками вполне можно жить. И лишь одно его все еще сильно смущало: Андреевых, записанных, как и Горсткиных, во второй части Родовой книги, он знавал довольно близко — но о Николае Павловиче вроде и не слышал. Хотя, если тот с младых ногтей служил по ведомству господина Татищева… сомнений же в том, что нынешний Председатель правительства из дворян, причем второй части, происходит, он не испытывал. Люди могут придумать себе иное имя, биографию ложную — но с детства воспитываемые привычки с людьми разговаривать и ими же управлять придумать невозможно…