Владимир Ильич, когда ему сообщили о такой неприятности, сначала послал телеграмму Николаю Павловичу с требованием немедленно всех отпустить, причем вместе с багажом — но уже к обеду, когда о находке сообщили в европейской прессе, публично заявил, что драгоценности везли отъявленные воры и преступники. После чего Николай Андреевич — в полном соответствии с законами Забайкальской республики — «воров и преступников» расстрелял. Всех расстрелял, но все же не сразу, но об этом он тоже распространяться не стал: в официальном сообщении говорилось, что «под видом дипломатов вооруженная банда попыталась вывезти из Советской России драгоценности на несколько миллионов золотых рублей, но, будучи разоблаченными Забайкальскими пограничниками, бандиты открыли стрельбу и были уничтожены на месте».
Да и список драгоценностей опубликован не был, и, когда Ленин потребовал «все вернуть в Москву», он «честно вернул» два чемодана с драгоценностями — большей частью с мелкими, но очень дорогими ювелирными изделиями. И москвичи оказались в абсолютном цуцванге: если они заявят, что «вернули не все», то это значит, что им было известно о контрабанде — и шансы наладить хоть какие-то отношения с зарубежными странами падают до нуля. А если смолчат, то просто потеряют семьдесят миллионов. Впрочем, они миллиардами воровали, и такая потеря была не особо значимой. А вот то, что был потерян практически налаженный канал вывоза средств за рубеж, было крайне неприятно: в «группе дипломатов» были почти все, кто обеспечивал связи советского правительства с европейскими банками, и на налаживание новых контактов было нужно довольно много времени и сил. А особенно им было обидно потерять «прямой контакт с Британией» — но пока что пришлось просто утереться: объяснять иностранцам, что драгоценности везлись не для финансирования зарубежных коммунистов, а «для личного пользования» означало бы полную утрату легитимности в глазах европейцев.
На самом деле господин товарищ Малинин заранее у «инциденту» подготовился: его люди тщательно следили за Ганецким и подозревали, что будет попытка вывоза ценностей — собственно, предварительная готовность и позволила обойтись без потерь у забайкальцев. Однако размеры контрабанды поразили даже его.
Федор Андреевич в связи с этим снова зашел «кое-что уточнить» к Николаю Павловичу:
— Товарищ Бурят, а вам не кажется, что ваши люди зря перестреляли столько людей?
— Нет, товарищ Артем. Постреляли их совершенно заслуженно. Просто раньше как-то случая не было, а тут так все удачно сложилось. Причем именно тогда, когда деньги нам — я имею в виде России — особенно нужны.
— Деньги всегда особенно нужны… а что вы имеете в виду конкретно?
— В Поволжье и на Южном Урале засуха, там хлеба не будет. По остальной части Советской России с видами на урожай тоже печально, поскольку мужики не желают сеять: все равно у них все продотряды заберут. То есть будет голод, и, судя по тому, что правительство Ленина не пытается его предотвратить, а лишь увеличивает объемы воровства и вывоза ценностей за границу, голод будет страшный. Хуже, чем в двенадцатом году, и даже, скорее всего, хуже чем во втором.
— Так надо что-то делать!
— Так мы и делаем. Мы забрали у этих бандитов драгоценноситей на семьдесят миллионов рублей, то есть почти на тридцать пять миллионов долларов. И у нас есть возможности эти драгоценности продать…
— Так нужно это побыстрее сделать!
— Федор Андреевич, а зачем?
— Хлеба за границей купить хотя бы, да той же кукурузы — она и вовсе недорогая…
— Вы что, уже забыли, что я вам показывал про счета главных большевиков? Деньги у нас есть…
— Я все же не верю американским газетенкам. Ну зачем им такое публиковать?
— Во-первых, реклама. Вроде «вот все смотрите: даже большевицкие вожди доверяют нашему банку!» А во-вторых, всегда есть шанс, что эти большевики возмутятся, скажут «клевета все это» — и деньги можно будет забрать в доход банка. Но они жадные, возмущаться и опровергать ничего не стали — а теперь с этих счетов мы просто оплачиваем все наши заказы.