— А иных-то где искать?
— В народе! Народ — он талантлив, там такие самородки бывают! Я вам сейчас покажу творение древнего бурятского старика… правда, вы по-бурятски не понимаете, так я перевел как смог. Сейчас, объявим перерыв на десять минут, а потом сами увидите.
Вообще-то к этой «демонстрации» Николай Павлович не готовился специально. То есть он специально готовился в другой демонстрации, которую предполагал устроить на следующей сессии ЦИК. Сам он — как и всякий иной дворянский отпрыск — музицированию был обучен, изрядно играл и на мандолине, и на рояле, а потому подобрать мелодию сумел. Оркестровку ему сделал дирижер тамбовского отряда войск ОГПУ — причем он сделал ее «под оркестр и хор», так что пришлось Николаю Павловичу и хор подыскать. Не ахти какой нашелся — любительский хор «кремлевских курсантов» — но пели ребята с энтузиазмом, да и отбирали в него лишь людей со слухом музыкальным.
Так что спустя все же пятнадцать минут, когда поднятые «по тревоге» курсанты выстроились в коридоре здания Сената в Кремле, показать членам ЦК желаемое получилось неплохо. Очень неплохо:
— Это что было? — негромко спросил товарищ Артем.
— Извините, курсанты еще мало репетировали, так что это, можно сказать, еще полуфабрикат.
— Полуфабрикат чего?
— Старик Лодондагба пел, и я вот подумал, что пел он от души, что думал — а потому песню его можно и гимном СССР сделать. Потому что отражает она душу простого нашего человека, душу народа. А то непорядок: Держава есть, а гимна у нее нет. «Боже царя храни» вроде устарел, «Интернационал» совсем против природы: мы же не мировую революцию устраиваем, а исключительно свою державу обустраиваем и нам на иностранцев официально уже плевать. Ну а это произведение…
— Да, есть что-то в этом… — задумчиво произнес Иосиф Виссарионович. — Может быть, перевод стоило бы слегка подшлифовать, но… А а можно еще раз попросить это исполнить?
— Так, товарищи курсанты, ваше исполнение слушателям понравилось, от души поздравляю с успехом. С заслуженным успехом, а теперь народ просит повторить на «бис». Готовы?
— Так точно, товарищ подполковник!
И в коридоре Сенатского дворца снова раздались величественные слова уже практически утвержденного гимна СССР: «Союз нерушимый республик свободных…»
Глава 18
Глеб Максимилианович к переданной товарищем Бурятом папочке (очень толстой папочке) отнесся очень серьезно. Ведь в ней было перечислено без малого сто тысяч металлорежущих станков, закупленные товарищем Бурятом в США — а этого, по самым скромным прикидкам, должно было хватить на тысячу приличных заводов. Однако сразу строить все эти заводы было нельзя, просто потому нельзя, что было совершенно непонятно, куда и какие станки отправлять: даже при беглом просмотре списка было понятно, что только моделей станков в списке было перечислено заметно больше двух тысяч. Очень заметно больше, когда в конце сентября список превратился в картотеку, где все оборудование было рассортировано и описано, оказалось, что только токарные станки были производства полутора тысяч изготовителей, а число разных моделей приближалось к восьми тысячам. А еще были станки фрезерные, расточные, строгальные, долбежные…
Впрочем, в процессе сортировки были сразу отобраны станки, направленные на два станкостроительных завода, которые должны были в самом ближайшем будущем производить станки уже отечественные. Токарные — их большинство инженеров считали самыми необходимыми для промышленности. Примерно пять сотен станков были изначально сконструированы для изготовления деталей огнестрельного оружия — и они тут же пополнили «арсеналы» Тулы, Ижевска и Коврова. Ближе к середине лета был подобран станочный парк для завода по выпуску станков уже фрезерных, а два уникальных станка отправились на строящиеся заводы «по изготовлению стальной стружки»: Глеб Максимилианович и сам прекрасно знал, что при изготовлении турбинной лопатки в стружку отправляется больше восьмидесяти процентов металла. Но в сумме до осени было «распределено» чуть больше двух тысяч станков, а вот с остальным станками все еще оставалась существенная неясность: остались нераспределенными станки, которые в лучшем случае имелись в двух-трех экземплярах, а большей частью они были вообще «уникальными». И уникальность их в значительной мере определялась тем, что они требовали и весьма специфических приводов.
То есть приводы для всех были «обычными», ременными — однако почему-то в далекой Америке каждый изготовитель станка считал, что ширина ремня должна быть абсолютно уникальной. Да ладно бы ширина: на многих станках имелась клиноременная передача, а вот какой должен быть клин на ремне, изготовитель станка решал по технологии «пол-палец-потолок».