В когтистых руках фантастический, ясно сумасшедший субъект держал: слева – жестяную банку и толстую кисть, справа – горящую, оплавленную церковную свечу. Губы, непрерывно бормочущие, как показалось Евгению Осиповичу, молитву, и кудрявый, беловолосый подбородок были плотно вымазаны белым. «Каких только видений не исторгнет воспаленный организм!» – спокойно и даже с некоторой долей юмора удивился Смальтышевский, нисколько не пугаясь, ибо стоит ли бояться того, чего на самом деле, в реальности, не существует?
Несуществующий человечишко между тем шел навстречу Смальтышевскому с любопытством ожидающему, чем же разрешится галлюцинация. Перекинув жестянку в руку со свечей поравнявшийся с паном, ни слова не говоря, густо обмакнул кисть в банку, после чего сотворил ею в воздухе размашистый крест, как это делает священник, благословляющий паству.
Как ни было плохо несчастному Евгению Осиповичу, он резко отпрянул от жирной, белой, брызгающей струи, но спасти пальто ему не удалось, и вид оно приобрело совершенно непотребный. Хлипкий субъект расценил жест пана неблагоприятно для последнего: нахмурил брови, отчего шапка окончательно съехала ему на нос, и сердито, в голос, сливая слова, забормотал на латыни. Страстно и невнятно произносимые им слова невозможно было отделить друг от друга и, как обессиленный пан ни пытался, единственным понятным обрывком фразы высветился «transitus ad vitam aeternum» («переход к жизни вечной»).
Смальтышевский, уже не выбирая между бредом и явью, все же решил не связываться с безумцем, существует он или нет, и бочком, бочком в узком проходе обогнул стоящего у него на пути. Тихо, обессиленно побрел он к тайнику, до которого оставалось не более десятка шагов, чтобы, дождавшись тусклого утреннего света и одиночества, извлечь из него шкатулку, но что-то вдруг побудило его остановиться и осторожно повернуть голову назад. В последние мгновенья жизни Евгений Осипович увидел шарящего рукой по полу, наклонившегося безумца, а затем несущийся к голове кирпич.
Сумасшедший деловито посветил на лежащего у его ног человека с разбитым затылком, возбужденным движением обтер выпачканную кровью руку о коврик, колыхающийся на боках и, придвинув банку с кистью, пристроился рядом с ним. Задумчиво поглядывая на собственноручно разложенный рядом nature morte, человечишко вдохновенно взмахнул кистью и скупыми, одиночными линиями изобразил на стене схематичную голову с глубокой, раскалывающей затылок трещиной, с вывалившимся наружу языком.
Начертав над кошмарным рисунком письмена, он удовлетворенно заворчал, переводя взгляд с натуры на изображение и обратно, после чего, взяв в руки пожитки, удалился восвояси.
Оставшиеся во тьме расколотые головы пусто глядели друг на друга, а над ними триумфально загибались летящие вверх слова:
Долой буржуазию!
Да здравствует красный террор!
Глава 9. Смерть Фрукта
Алчная, воровская натура не давала Фрукту ни минуты покоя, вторую ночь подряд не смыкавшему глаз. Словно уж на горячей сковороде вертелся он на сонном, мягком тесте податливого тела кухонной девки Кокорина – Власьки, а в голове его нескончаемым прибоем шумели наплывающие одна за другой беспокойные мысли. Самой волнующей была мысль о заграничном воровском вояже, предложенном паном Смальтышевским. Стоило об этом подумать, как тут же мутной волной поднималось пугливо нашептываемое опытом соображение о том, что самые заманчивые и грандиозные обещания, в лучшем случае, проваливаются в воронку пустоты, в худшем же служат приманкой, искусно спрятанной в петле.
Безусловно странным на этом фоне выглядело намерение пана участвовать в ограблении купца лично, не ограничиваясь, как обычно, теоретическим руководством. Намерение это могло быть обусловлено двумя причинами: недоверием и желанием разорвать деловые отношения с Фруктом. Историю же с Кохинором поляк осторожный как лисица, придумал для отвода глаз. Двойная игра Смальтышевского беспокоила темноглазого, узкого красавца: чудился ему за всем этим нож, всаженный в спину; однако отказаться от денег купца было выше его сил.