— Да, — коротко ответил Ершов.
И в этот самый момент будто бы где-то вдалеке погас торшер, что уютно освещал тихие вечера в кругу семьи. Внезапно Менжинский взялся пожимать его руку и даже слегка приобнял:
— Завтра приедет человек, подпишете все бумаги, а пока располагайтесь.
— А домой? Попрощаться...
— О, в этом нет необходимости, — поспешил разубедить офицер. — Утром вашу жену доставят прямо сюда. Я приеду через месяц или чуть больше, и мы с вами проведем еще много значимых бесед. Привыкайте, отныне все это под вашим контролем, и все, кто ступит в Бушерос, подчиняются только вам, кроме меня, разумеется, и солдат из нулевого КПП — старого дома снаружи — это непосредственно мои люди. Пока связь с землей через них. Занимайте номер в гостинице, а завтра вас сопроводят в ваш дом.
***
Слишком неожиданным было предложение, слишком быстро последовало согласие, и Ершов все еще не знал, на что обрек себя и семью. Он не сможет ничего сообщить, не сможет предупредить. Гадко. Как же гадко. Утешало одно: теперь он убежден окончательно, что ему удастся избежать распределения на дальние рубежи. Илья отдал честь, пожал руку Менжинскому, и тот сразу вознесся вверх на десять этажей на сказочном лестничном механизме.
Оставшись наедине, Ершов почувствовал себя одиноким в этом идеальном городе, что встречал хозяина пустыми глазами темных окон. Он прикрыл веки и вдохнул полной грудью. Нужно собраться, успокоиться. Мужчина открыл глаза.
Тяжело.
Тяжело осознавать и правильно оценивать, особенно если позади всего двадцать два года жизни. Илья дождался, когда Вячеслав скроется из виду и стер улыбку с лица.
Это все его?!
Он один властвует над всем?
Не к месту в голове всплыли строки писания:
“Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: “Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему…”
Слова хлестнули по сознанию, как чья-то чужая исповедь. Теология и идеология — два химических элемента, несовместимых в чистом виде, как масло с водой, смешались в омерзительный коктейль. И Ершов невольно испил полную чашу этой влажно-жирной жижи. Слезы жгли глаза. Желудок свело спазмом. Его, наконец, обильно стошнило. Стало страшно, страшно по-настоящему.
Что дальше?
Мужчину одолела слабость, и он снял фуражку, промокнув лоб носовым платком, хотя прохлада вокруг ощутимо холодила кончики пальцев. Молчаливый солдат весьма кстати принес стакан воды и под руку сопроводил до гостиницы.
Ершов втягивал ноздрями пленительный аромат хвои и постепенно унимал дрожь в груди. Возникло парадоксально ясное осознание: назад дороги нет!
Он согласился…
Не мог не согласиться!
Выбор был только один!
Глава 3
Осторожный стук нарушил строгую тишину утра. Ершов резко вскочил с кровати. Оглядываясь по сторонам, он судорожно пытался восстановить в памяти события прошедшего сумасшедшего дня.
Не верилось.
До сих пор.
Мужчина провел рукой по заспанному лицу, сбрасывая последние оковы сна. Бросил взгляд на часы и осторожно приоткрыл дверь. Гостей он не ждал.
В номер беззвучно просочился странный человек с бесцветными глазами. Наверное, когда-то они были серыми и живыми, но возраст отнял эту привилегию, оставив старику лишь одно: возможность созерцать. Костюм его был блеклого черного цвета, а видавшая виды фетровая шляпа сидела на голове вольготно, как у героя старого фильма.
В целом же, одежда выглядела чуждой ему, инородной, снятой с чужого плеча. Вполне возможно, это правда, и старик осквернил чей-нибудь труп, присвоив себе его тряпки. Впрочем, удивляться было нечему: «красные» не стеснялись отбирать даже у живых.
Следом за ним вошла еще одна фигура: молодой мужчина в белом халате с писчей панелью в руке. Не привлекая внимания, он представился доктором Ермолаевым. На контрасте с первым гостем второй выглядел опрятным и приятным даже. Мужчина в шляпе оторвал взгляд от Ершова и, недовольные присутствием посторонних, отвернулся к панораме.
Врач с привычной ловкостью измерил давление, проверил пульс, что-то написал на листке, вырванном из блокнота, а затем оставил его на прикроватной тумбе вместе со склянкой. Надписи на бирке были на латинице, и Илья успел разобрать слово “витамины”.