И почему, в конце концов, нет указаний обратиться за помощью в Москву, почему? Описано лишь безоговорочное уничтожение целой подземной цивилизации. Зачем? Вибрации ясности принесли осознание: здесь, в этом городе, кроется нечто страшное и безумное… То, о чем знать не должен никто!
Тем временем воспаленное воображение рисовало зловещие картины уничтожения идеального города. Его города! Виделось, как он опускает рубильник и после трех предупреждающих сигналов Бушерос неминуемо заполняет удушливый газ в обратной тяге из вентиляции. Или как из системы орошения, указанной в схеме, безобидно льется серная кислота и заживо сжигает весь город с его жителями. И много чего еще виделось Илье, что требовало времени на раздумье.
Мужчина понимал, что должен взять себя в руки, но не мог. Не мог избавиться от нарастающего чувства обреченности. Ведь для тех, кто назначил его, он был не человеком, а выключателем; действенным механизмом, что стоит между жизнью и смертью. Никакая совесть не выживает, если тебя превращают в набор смертоносных функций.
Непрошенная паника, какую он испытал вчера на эскалаторе, вернулась. Одно дело — приехать на работу, и другое — знать, что умереть ты можешь в любой момент…
С другой стороны, он ведь городничий, и только в его силах уберечь Бушерос. Да пусть там, наверху, лепят из Ильи кого угодно, он останется тем единственным, кто будет способен установить ту необходимую меру давления, которая исключит бунты и мятежи.
Он справится!
Нужно только правильно подойти к делу.
Узрев спасение в знаниях, и подпитав себя едва живой самоуверенностью, Илья стал читать дальше.
— Еще лучше…, — прокомментировал он следующие десять страниц, откидываясь на спинку стула и потирая лицо. — Каждый год шведские власти будут вывозить по тысяче зеков.
Он не удивился строгому распорядку дня, куда были включены физические нагрузки и обязательное чтение книг заключенными, его удивил именно отъезд.
— Навсегда... Для чего? — Илья схватился за голову, обуреваемый новыми подозрениями. — Это какая-то ловушка, что ли? Для всех нас, — прошептал он, осознавая весь масштаб катастрофы.
— Сначала заберут зеков, потом еще чего доброго и нас прихватят. Но куда? Зачем?
Снова одни вопросы, и тогда он вернулся к бумагам и пробежал глазами по переписке Ульянова с его кураторами.
— Вон оно как…, — пробормотал он еле слышно, перебирая пальцами шевелюру.
Выходило следующее: по предварительному соглашению СССР должно было предоставить лаборатории Бушероса и биоматериал жителей в безвозмездное пользование шведским ученым. И на это Ульянов тоже дал согласие, потому что ему нужна была эта тюрьма. Но позже он понял, что мировую революцию его кураторы не поддержат. И им вполне уютно живется в своих богатых домах в курортных зонах Европы. Словом, буржуи предпочли остаться буржуями и сосредоточить свое внимание на России.
А когда стройка все же закончилась и объект был сдан в эксплуатацию, то Ульянов, как истинное политическое животное, просто-напросто пересмотрел договор на своих условиях. И пункт о лабораториях был грубо зачеркнут, а поверх текста стояла размашистая резолюция Ульянова красными чернилами: «В интересах революции аннулировать. Допуск закрыть», и гербовая печать, вдавливающая бумагу так, что она почти рвалась.
И что получилось в итоге? Ленин оградил город от иностранного вмешательства, это да, но ему по-прежнему было плевать на народ. И никто даже не задумывался, зачем Западу действительно нужна эта стройка, съевшая не один золотой резерв государств Европы, и без того опустошенных Первой мировой. Тогда считали, и весьма опрометчиво, что, как и в случае пломбированного вагона, Европе искренне небезразлична судьба огромной страны. Небезразлична в самом светлом из смыслов.
Нет, разумеется, не так. И Илья точно это знал. Никто из европейцев не желал просто помогать. Все они плевать хотели на Россию и ее ЗК. Другое дело — испытание оборудования и еще-не-пойми-чего в “живых условиях”. Причина вполне веская, но все равно недостаточная для такой масштабной стройки. Так что же Европе нужно от Бушероса?
В документах ответа не было…
Хотя… его ли это дело? Он должен управлять, в этом его предназначение. Из всех бумаг Илья вынес одно: он не позволит занять пост городничего кому-то еще. Разумеется, его смерть внесет свои коррективы. Но дело продолжит только сын или дочь. Ершов просто не сможет передать кресло, дом и рубильник кому-то постороннему. Нет. Он лично воспитает наследника! А затем и умереть не страшно.