Дверь за ним закрылась. Илья ещё несколько секунд смотрел на неё. Потом медленно сел. Сердце колотилось. Ладони дрожали. Но дрожали уже не от страха, а от чувства, которого раньше он за собой решительно не замечал. Чаплинский подчинился. Просто подчинился. От этой мысли стало вдруг неловко.
И приятно.
Позже, немного пошатываясь от головокружения, Ершов закрыл нижний город. На контрасте с тихим штабом в ушах зазвенело от “На страже Бушероса!”. Этим выкриком постовые каждое утро и вечер сигнализировали о закрытии или открытии ворот. И, среди цветущих клумб и пышных газонов, Илья зашагал домой.
С утра штаб снова превратился в проходной двор. Солдаты, временно отвечающие за отдельные сектора, появлялись, чтобы доложить о ходе своей службы, и исчезали так же быстро, как приходили. Из столовой принесли тревожную новость: продуктов осталось всего на три дня. Не успел он эту информацию как следует переварить, как объявился портной. Он требовал нитки и ткань, потому что тюрьма срочно заказала постельное белье и робу для спецконтингента.
Завхоз ворвался следом с очередным экстренным предложением: отключить ночное освещение во всем городе. Экономить приходилось буквально на всем, особенно на лампах полного спектра, которые достать в СССР просто невозможно.
Наконец, пожаловал так называемый “садовод”, солдат, случайно поставленный руководить теплицами. Его лицо, строгое и постоянно хмурое, выражало смесь растерянности и раздражения.
— Да, там все на этих…, на автоматах, — пробормотал он, больше жалуясь, чем объясняя, — полив, удобрения, это понятно. Но растениям нужен уход. Я не агроном, понимаете? Я солдат! Я могу помочь растениям только сбором урожая. Но даже на это ящиков не хватает. Все гниет. Что мне с этим делать?
Он вздохнул тяжело, как будто на себе тянул весь этот механический оазис. Илья еще не был в теплицах, и представлял их чем-то, вроде небольшой оранжереи. Позже, когда он увидит многокилометровые павильоны с двумя этажами полок для растений, у него перехватит дыхание. А пока он неохотно выслушивал претензии и все больше закапывался в бумаги.
Незатихающий поток дел превратился в глухое половодье, пусть и застывшее, но от этого еще более угрожающее. Кабинет утонул в беспорядке: документы, люди, вопросы, на которые не находилось ответов. Илья метался между ними, не зная, за что хвататься, и к концу дня чувствовал себя полностью выжатым, словно лимон, оставленный на дне пустого стакана. Вот бы вернуть ту унылую пустоту кабинета, а вместе с ней и мысли ни о чем…
— Может, чем-то помочь? — тихо спрашивал Мирон в конце дня.
— Я сам, — отнекивался Илья, стараясь вообще не допускать Черноморцева к делам штаба.
Но спустя пару недель, когда силы его были на исходе, он уже понимал, что не потянет. Уволиться с такого поста нельзя, а потому он предложил Черноморцеву занять пост заместителя. Какая разница, кто и кем был там, на земле? Зачем ему это знать и думать об этом?
Мирон молод, сообразителен и настойчив, а Илье нужен помощник. Мальковского рядом он просто не вынесет, а больше никакие фамилии ему не знакомы. И потому Илье вдруг стало неважно, кем был отец Мирона, даже если сам Мирон — человек ОГПУ. Раньше подобная мысль показалась бы ему предательством. Теперь она выглядела здравым и единственно верным решением. Важно, что они вместе будут созвать и строить абсолютно новую систему управления. И будет даже неплохо, если Менжинский узнает об этом заранее.
— Вас не затруднит? — с надеждой спросил Илья.
Отдел снабжения во главе с Мироном работал четко. Ежедневно в город ехали целые вереницы машин с товарами из Москвы. Поток не затихал. С приемкой дела обстояли ещё сложнее. Все принималось и пересчитывалось прямо в кузове на улице, перед нулевым КПП. Затем солдат садился за руль, на пандусе проходил еще два осмотра, и только потом спускался к складу на разгрузку. Через время выгонял пустую машину и передавал водителю. К этому моменту уже поспевала следующая.
Словом, долго, хлопотно, и Черноморцев вполне мог отказаться от дополнительной нагрузки.
Но Мирон лишь кивнул с легкой улыбкой, не столько из стремления к новой должности, сколько из желания быть полезным лично Илье. В нем он узрел истинного хозяина Бушероса.
***
Лейтенант Черноморцев никогда не скажет капитану Ершову, что до него на эту должность пробовались три кандидатуры. Три человека, со скепсисом оглядывающих зону и город в первый же визит. Три человека, безжалостно застреленных лично Менжинским у эскалатора во время короткой, холодной церемонии прощания, когда те надумали отказать. И он, Мирон Черноморцев, стоял тогда за углом коттеджа городничего, почти не дыша, и смотрел на это с тихим ужасом. Он молчал.