И здесь, на этом совещании, не было места наивности. Ершов знал, что сейчас от него ждут покорности и показного энтузиазма. Только согласие, поданное с легким наклоном головы и твердым “Служу Советской Республике”, спасет его от смерти или же ускорит ее. Только скопированный оскал убедит в правдивости слов, или же посеет зерна недоверия.
Странно, но страха он не испытывал. Лишь на задворках сознания маячил впопыхах намалеванный плакат с любимой фразой его дедушки: “Никогда не служи палачам!”. И эти буквы прожигали затылок, заставляя улыбку скашиваться в бок от презрения к самому себе.
Сегодняшний разговор, по большому счету, не был официальным, а потому оставалось время для отходного маневра. Но когда следующим вечером его вежливо, почти ласково, пригласили уже в другой кабинет понаряднее, Илья был сбит с толку, как человек, кому неожиданно показали чертеж его собственной судьбы в проекции, которую он не заказывал, но отказаться он не посмел.
Робея, он вошел в обитель самого Менжинского², главы ОГПУ³. Мужчина с усами и цепким взглядом на худом лице оглядел его с ног до головы, будто искал хоть какие-то внешние недостатки в генетически идеальных потомках “белых” офицеров. Будто, если бы сейчас у Ильи не был подобающе накрахмален воротничок, то Вячеслав отправил бы его домой и попросил забыть дорогу на Лубянку.
«Может, не стоило крахмалить сорочку?»
— Интересуетесь историей, товарищ Ершов?
— В пределах учебной программы, — признаться, что Илья влюблен в историю Империи было смерти подобно, большевики лютовали и не стеснялись уничтожать архивы, стирая из памяти людей все величие и гордость русского народа, закаленных в самых жестоких битвах за земли России.
— Ну, насколько мне известно, программа у вас обширная. Это хорошо. Вам это пригодится…, — протянул не спеша Менжинский и замолчал. – Очень.
“Разумеется, вам все известно, сволочь вы красная. Ваш папашка, наверняка, преподавал историю самому Феликсу Юсупову и еще тысячам отроков самых знатных фамилий!”
— Посмею спросить: и в чем же, товарищ Менжинский? — Илья уже не улыбался, уже не старался понравиться.
— О, забыл предупредить, нас ожидает экскурсия по объекту. К месту работы, где вам и пригодится история. Вам предстоит… строительство. Но не здания…
— П-прямо сейчас? — переспросил остолбеневший от страха Ершов, забыв обратиться по должности с приставкой “товарищ”.
Об одном он точно забыл, что еще со вчерашнего дня его считают начальником какой-то-там тюрьмы. “Ну и пусть считают”, беспечно думал он вчера вечером, ожидая, что у него еще есть время.
— Прямо сейчас, — мягко, но значительно ответил Менжинский. — Вы ведь согласились вчера? Я правильно понял?
Илья заторможено кивнул и не выдал ничего, кроме: “Угу”.
— Не волнуйтесь, ваша супруга предупреждена, что вы задержитесь, — успокоил офицер. — Пройдемте.
Лоб Ершова гладко покрылся мелкой испариной, отчего фуражка, на которой красовался еще старый имперский герб, стала неприкрыто раздражать кожу. Да так сильно, что ему захотелось сейчас же избавиться от нее, и скорее растеребить копну темных волос. Но вместо этого он молча проследовал за Менжинским.
“Наверное, не стоило тянуть. Нужно было отвергнуть предложение еще вчера. Но опять же, в наше время отказ неприемлем. Выходит, цугцванг”, с горестью думал Ершов. “Отказаться нельзя. Согласиться — все равно что предать”, продолжал он свою упадническую мысль, пока правительственный “Бьюик” уносил его прочь от шумного города.
К тягостным сомнениям, терзавшим душу, примешивалась врожденная потребность противостоять большевистскому режиму. Пальцы незаметно барабанили по бедру. Эх, сейчас бы “Маузер” за поясом. Он мог бы двумя выстрелами обезглавить ненавистное “красное” военное ведомство.
Да что там!
Он мог бы потом присвоить машину, снова заявиться на Лубянку и пристрелить всех, кто попадется на его пути. И стрелять, стрелять, насколько хватит патронов. Но нет же. Илья что вчера, что сегодня лишь покорно кивал и угощался чаем в высоких кабинетах. “Стыд и бесчестье, ей-богу!”
Получается, не так уж он и реакционен. Не так уж дорожит идеалами, если час назад с натянутой улыбкой кивал Менжинскому. Отец сквозь землю провалился бы. А он, Илья, промолчал, и ни словом не обмолвился ни жене, ни родителям. Лучше пусть помянут героем, чем прихлебателем «красных».