Стрелки тянулись от квадрата к квадрату. Казалось бы, простые линии, всего лишь чернила на бумаге, но Илья вдруг обнаружил в них чёткий и безжалостный – красивый даже — порядок. В таком порядке не было места случайности. Не было места глупости. Не было места человеческой слабости. И мысль эта показалась ему опасно привлекательной.
А дальше шли две недели. Две недели бессонницы, когда сны путались с личными карточками, а кофе напоминал о себе только звоном в висках. Две недели головной боли, которая не умещалась в черепную коробку. Две недели ожесточенных, затяжных, выматывающих до хрипоты споров с Черноморцевым. Две недели обиженного Мирона, хлопающего дверью с репликами:
— Тьфу ты, я вообще не о том…!
Но именно они, эти две недели органического разложения старого, привели к рождению абсолютно нового. Обновленный Устав. Совершенно иная Структура и новый орган местного управления — Совет Десяти¹ — узкий круг руководителей, которые формально считались его подчиненными и отвечали за жизнеспособность города.
Чуть позже их заседания будут походить на вербальный ринг.
Илья будет сидеть во главе стола, молча наблюдая за своим «пантеоном».
— Мы не можем бесконечно наращивать мощности Переработки! — Рыбаков, ответственный за ЖКХ, ударит ладонью по полированной столешнице, и его лицо, красное от напряжения, заблестит пленкой пота. — Канализация не резиновая, простите за прямоту. Если Чаплинский снова сольет отходы литейки в общий сток, к утру мы захлебнемся своим же дерьмом.
Чаплинский, вальяжно развалившийся в кресле, лишь фыркнет, поправляя дорогой галстук:
— Производство стали — это хребет города, пан Рыбаков. А ваши трубы... это, простите, его кишечник. Расставьте приоритеты.
— Приоритеты расставляет бюджет, — сухо вмешается Жуков, не отрываясь от ведомости, он даже не будет смотреть на спорящих, его всегда интересовали и будут интересовать только цифры. — А он у нас дефицитный. Если мы хотим закупить новые фильтры, придется урезать расходы на культуру.
— Ну уж нет! — тут же взовъется профессор Яковлев, прижимая к груди какой-то томик, словно щит. — Лишить народ книг? В замкнутом пространстве? Вы получите бунт через неделю! Дух нужно питать так же, как и тело.
— Ну…, бунт я возьму на себя, — тихо, но так, что все замолчали, произнесет Мальковский. Оперативник сядет в тени, вертя в пальцах карандаш. Его взгляд, цепкий и неприятный, будет обыкновенно скользить по лицам присутствующих. — Но лучше бы вам, товарищи, до этого не доводить.
Илья кашлянет. Тихий звук мгновенно оборвет гул голосов. Десять пар глаз устремятся на городничего.
— Хватит, — спокойно скажет он. — Фильтры закупим. Чаплинский, снизить сброс на десять процентов. Яковлев, бюджет на книги оставим, но урежем банкеты. Вопросы?
Вопросов не было.
После их ухода Ершов снова улыбнется и убедится, что когда-то сделал правильный выбор. Ну и что, что часть из них назначил не он, а Москва. Это мелочи. Все равно все его усовершенствования петляют где-то между генетическим кодом империи и расщеплением на атомы тоталитарной идеи.
И именно об этом Ершов беспокоился более всего.
Новая Структура шла поперек всех постимпериалистических норм, всех гуманитарных соглашений, всех меморандумов о правах, о которых Илья вычитал в секретной комнате. Структура была откровенной антисоветчиной. С элементами монархии. И все это в подземном городе начала XX века.
Илья не знал, как отреагирует Менжинский, и, возможно, не хотел знать, но одно понимал твёрдо: только так город можно было подчинить и удержать.
Был в этом царстве лишь один общий недостаток: абсолютная зависимость одной части от другой, и ни о какой автономности хоть какого-нибудь отдела речи и быть не могло. А потому Ершову нужно смотреть на все сверху и охватывать сразу весь город, не отвлекаясь на мелочи, вроде найма работников и прочего. И единственно вновь созданная Структура тождественно отдавала в его руки все рычаги управления Бушеросом.
Ко времени завершения схемы Илью уже мало волновал скорый визит Менжинского. Не беспокоил и возможный смертный приговор за предательство идеи большевизма. Плевать. Он просто хотел немного вздремнуть.
Но когда Бушерос стал выходить на торговые мощности, жить стало проще и веселее. Теплицы давали первые урожаи, литейка выпускала первые бобины сверхпрочной стали, прошла промывка оборудования в сыроварне, колбасных и макаронных цехах, сербы разрешили первый отлов рыбы. Бушерос выходил на торговые мощности и за право получать продукцию города конкурировали лучшие магазины Москвы. И, разумеется, бушеросцы стали считать себя людьми не последнего сорта.