Макаронные цеха клепали продукцию с маниакальным энтузиазмом, словно пытались создать собственную цивилизацию из теста и воды. Сыроварня, казалось, превосходила сама себя по величине и количеству отверстий на одну голову сыра.
Меню местной столовой богатело на глазах и пополнилось продуктами собственного производства уже через месяц: овощные салаты, сырное ассорти, макароны с сосисками, булочки с повидлом, сухофрукты, ананасы, моченые фрукты и овощи, разносолы, свежевыжатые соки, пироги с грибами и копченой севрюгой, кулебяки с капустой, мясные и рыбные нарезки, и различные деликатесы, доступные только первой Десятке, и в последнюю очередь всем остальным.
Жители Бушероса, не едавшие ничего подобного на земле, отныне придирчиво выбирали бутерброды к утреннему кофе — с лососем, с икрой, с ветчиной или просто с сыром, и если с сыром, то с каким из них, а если с ветчиной, то с куриной или свиной.
Больше всего блюд было, конечно, из рыбы, это и стейки, и копчения, и посолы, и строганина, и консервы, и много чего еще. Город шагал впереди своего времени, и люди гордились местом проживания. Богатый стол прочно цементировал эту гордость. И плевать, что в очереди столовой они стояли в униформе, и что здесь запрещено печалиться на людях, иначе Мальковский начнет совать нос в твои дела. Как правило, диалог происходил так:
“— Вижу, вы чем-то опечалены. У вас проблемы? Можете подать жалобу. Желательно, сразу на городничего, — при этом Мальковский ловко выуживал из папки чистый лист и ручку.
— Зачем на городничего? У меня лампочка потухла, а электрик придет только поутру.
— Но ведь это его система работы. Когда вы не можете купить эту лампочку и поменять ее сами. За вас все делает кто-то. Готовит вам столовая, стирает прачечная, гладит ателье, ремонтирует ЖКХ. А если завтра они супружеский долг будут за вас выполнять, вам понравится?”
Многие строчили жалобы под диктовку оперативника, только чтобы от него отвязаться.
Сытые, обогретые лампами и перспективами, они стали добрее, но и чуть ленивее. Ершов задумчиво посмотрел на отчеты и записал в блокноте: “Сытого надо развлекать, иначе он начинает философствовать”.
----------
1 СОВЕТ ДЕСЯТИ:
1. ЕРШОВ — управление Бушеросом
2. ЧЕРНОМОРЦЕВ — склад, ОМТС
3. МАЛЬКОВСКИЙ — оперативная работа
4. ЕРМОЛАЕВ — врач, ученый
5. ЯКОВЛЕВ — образование, культура
6. РЫБАКОВ — ЖКХ, Переработка
7. БОРИСОВ — режимная работа (нижний город)
8. МАРТЫНОВ — производство продуктов питания, теплицы
9. ИСАЕВ — связист, инженер автоматики, электронная безопасность
10. ЖУКОВ — бухгалтерия и финансы
Были еще и те, кого чаще остальных приглашали на совещания, и кто тоже занимал коттеджи на главной улице:
11. ЧАПЛИНСКИЙ — зав. литейным производством
12. МИШЕЛЬ — ателье
13. НИКОЛИЧ — производство и переработка рыбы
14. КИСЕЛЕВ — общепит, зав. торговым центром
15. ОРЛОВ — психолог-психотерапевт
Глава 5
Все чаще Нина напоминала Илье об отдыхе. Все чаще получала в ответ недоуменный взгляд, мол, останавливаться не время. Илья работал, словно марафонец, видящий лишь финиш, невзирая на усталость. Люди прибывали, занимали должности, но город был хронически болен кадровым голодом. Словно ненасытная химера, он требовал еще и еще. Не время для отдыха.
О жене он не забыл тоже. Нине отвели важную роль: вести хронологию Бушероса и вместе с тем занимать должность секретаря в приемной мужа. Она снимала каждое заседание, бережно упаковывала кинопленку с записью собраний, клеила дату на бобины, и отдавала материал мужу. Ее почерк стал узлом памяти города. Каждый штрих на бобине, словно зарубка на древе династии. Нина не просто сортировала пленки, она строила архив будущего. Илья же прятал их в секретную комнату для своих потомков. Он уже знал, что именно они будут управлять городом, и никто другой.
Предстоящая встреча с Менжинским только добавляла азарта его работе. К этому времени все должно выглядеть на отлично и работать без перебоев, как сложный симфонический оркестр под управлением гениального дирижера.
Иначе его устранят. Теперь он знает слишком много...
Бушерос, словно Венерина мухоловка на грани сна и бодрствования, не спешил распускаться, но делал это настойчиво, будто все его коммуникации и рычаги были нацелены не на результат, а на процесс. Не город, а сложный узор из переработанного бетона, рыбы и ламп дневного света.
И Ершов, по привычке еще пытавшийся жить по календарю, в какой-то момент просто перестал считать дни. Их больше не существовало. Были только седые волосы, циклы, наплывы людей, графики поставок и бесконечные заседания, от которых у него иногда возникало ощущение, будто он не городничий, а техник по ремонту коллективного сознания.