— А в худшем?
— Волку.
Мирон внимательно присмотрелся к выражению лица Ильи:
— Но ты как будто не очень-то удовлетворен.
— Мне просто… безразлично, что ли. Это ты вспылил. Тебя это возмутило. А у меня один начальник — Менжинский. И мне, по сути, нет дела до проблем наверху…
— Тем более, забудь об этом, и вспомни о городе. А еще лучше вспомни, что «Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен!», — продолжал цитировать Мирон с придыханием, мерцая черными глазами. Он настойчиво гнул свою линию и отступать не собирался.
— Не понял. Ты о чем? Я только что говорил, что не потерплю демократии…
— Знаю, знаю, равенство не для нас, — отступил Мирон. — И ты прав в этом. Но мы поступим от обратного: современный “товарищ”, заселенный в Бушерос, шагнет назад в Империю, в нашу подземную империю.
Илья отвел взгляд, посмотрел на пейзажи, и снова посмотрел на друга с недоверием:
— Тебе осталось облобызать мне ладонь, и я всерьез уверую в твою одержимость, — ухмыльнулся городничий.
— Тьфу ты… Я вообще не о том! — с чувством отвернулся Мирон, почти обижаясь. — Пойми, мы бессильны заставить людей не верить в бога, устраивать здесь штаб партии тоже нельзя, возникнет слишком много противоречий. Нам остается только перенаправить их интенцию в новое русло.
Илья еле удержался, чтобы не потрогать свой крестик.
— Ты — вот кто станет их единственным богом.
— Здесь неба нет, Мирон, — грустно заметил Илья. — Мне негде свой Олимп обустраивать.
— Мы сделаем тебя богом не небесным, но социальным. Пусть у них не будет церкви, у них будет радио, Момент Устава станет вечерней молитвой, где покаянием станет статистика, а поход к психологу — священной исповедью. Это будет мощная коммуникация между народом и властью. И заметь, коммуникация, не требующая твоего присутствия, как истинные боги не присутствуют в церквях и храмах.
— То есть, ты хочешь превратить горожан в некую общность людей, которые даже после моей смерти все равно останутся верны власти…, — догадался Илья.
— Именно.
— Но для этого и система должна быть нерушимой. То есть, какой смысл нам с тобой создавать эту систему, если на мое место придет демократ и все разрушит? В этом случае народ станет единственной силой, кто сможет помешать. А если народ будет слепо привержен власти, то и сопротивления от него ждать не стоит.
Мирон подумал:
— Пропишем в Уставе наследственную передачу должностей. И Десятке тоже.
Илья приподнял бровь.
— Хм… интересный момент. А если они твое радио слушать не будут?
— Будут. Сделаем так: каждый начальник смены по утрам будет спрашивать вечернюю статистику, озвученную в Моменте Устава. Выберет случайного рабочего и начнет гонять по рождаемости в Бушеросе и по проценту заселенности города. Незнание приравнять к преступлению.
— Если есть преступление, должно быть и наказание.
— Оперативникам поручим. Пусть соорудят камеру пыток и “забавляются” с нарушителями.
— Не слишком ли жестоко, Мирон? Люди приехали сюда жить и работать.
— Нет, не жестоко Илья. Во всяком государстве предусмотрен карательный орган. Мы же не станем всех в Москву отправлять на разбирательства. Это обычные люди, Илья, как ты заметил. А значит, не без греха. Поэтому не думаю, что игнорирование радио будет единственным нарушением. И чем жестче будет порка, тем меньше будет желающих идти на преступление, — Мирон попросил кофе. — А с этой ненавязчивой лекцией люди будут обнадежены. Они будут знать, что происходит в городе. Они будут уверены, что защищены. Это необходимо и нам, и им.
“Может, людям это действительно нужно?”, поразмыслил Илья. “Хотя бы некое подобие духовного символа, раз ничего другого нет.”
С другой стороны, Ершов вспоминал основные положения о материализме, вычитанные у Ульянова, и там вера в Бога подавалась как устаревшее идеалистическое учение. А Илья не принимал его тезисы.
Но дело было даже не в этом. Илье было плохо внутри. Душа всеми силами противилась отказу от Бога. Он машинально коснулся крестика под рубашкой. Крестик вдруг показался не украшением, а непосильной ношей. Он вспомнил отца, вспомнил церковь и запах ладана. А если отец увидел бы его сейчас? Что бы он сказал? Что бы подумал? Ответа не было. Поэтому Илья убрал руку от крестика.