Мирон прав. В их условиях горожанам нужна идея и духовный лидер, как носитель и живое воплощение этой идеи. Более того, это станет для них существенным отличием от спецконтингента. Безжалостный каратель и непримиримый страж закона, вот кто Ершов для зеков. Для горожан же он должен стать строгим, но любящим отцом.
— Ладно-ладно, готовь указ. Я все подпишу. Но это только твоя ответственность, — согласился Ершов.
***
Менжинский не приезжал.
Спустя месяцы уже никто и не ждал его с тем трепетным придыханием, что было раньше. Все казалось таким далеким. Да, не утратившим свою значимость, но все же далеким.
Тем временем у Ершовых родился сын. Илья смотрел на него и пытался почувствовать то, о чем рассказывали другие мужчины: восторг, нежность, благодарность, что угодно, но вместо этого в голове почему-то всплыла статистика – первый коренной житель Бушероса, первый ребенок, родившийся под землей, новая строчка в отчете. Ему стало совестно.
Только Вячеслав Рудольфович все не появлялся.
Но это не мешало городу жить в своем нарастающем ритме. Свадьбы справляли каждую неделю. Город жил, полный звуков неутихающей жизни: дети, семьи, разводы, снова свадьбы. Рестораны не знали отдыха, кафе по вечерам наполнялись гулом разговоров: люди взахлеб обсуждали последние новости и хвастали достижениями на службе.
А после отбоя наступал Момент Устава:
— Мы не хуже столицы, мы — ее альтернатива. Мы не копия прошлого, мы — его исправление. За сегодняшний день допущено 0 нарушений. Родилось пятеро малышей и не зафиксировано ни одной смерти. В то время как наша экономика демонстрирует рост на 3.2%, в Москве уровень инфицирования уже достиг 61%. Не забывайте, кто спас нас всех. Не забудьте благодарить тех, кто стоит у истоков Бушероса и хранит мир в наших домах, — вещал Мирон.
Спустя год Илья все так же стоял там, в приемной радиорубки. За толстым стеклом Черноморцев заканчивал эфир «Момента Устава». Голос друга, усиленный динамиками, разносился по всему городу, проникал в каждый дом, в каждую спальню.
«...Благодаря мудрости нашего руководства, мы избежали хаоса. Городничий Ершов сегодня лично утвердил новые нормы довольствия...»
Илья слушал. Сначала с привычной иронией, с которой он всегда воспринимал этот спектакль. Но потом он переводил взгляд на улицу. Там, внизу, под искусственными лампами люди останавливались у громкоговорителей. Он видел, как женщина с ребенком замерла, вслушиваясь в слова о «мудрости». Он видел, как солдаты выпрямляют спины.
Они верили.
В груди, там, где раньше жил липкий страх перед Менжинским и расстрелом, вдруг разлилось новое согревающее чувство. Это было похоже на глоток крепкого коньяка на голодный желудок. Опьянение. Он посмотрел на свои руки. Те же руки, что дрожали в машине ОГПУ. Но теперь эти руки держали жизни сотен тысяч людей. Одно его слово, и Чаплинский исчезнет. Один росчерк пера, и Исаева сотрут в пыль. Не Менжинский, не Москва. Он.
Мирон вышел из рубки, вытирая пот со лба:
— Ну как? Не перегнул с пафосом?
Илья медленно повернулся к нему. В его глазах больше не было вопроса или сомнения.
— Нет, — голос Ильи прозвучал неожиданно твердо, чуждо. — Мало пафоса, Мирон. В следующий раз скажи, что я не просто утвердил нормы. Скажи, что я даровал их.
Мирон смотрел на него несколько секунд, потом медленно отвел взгляд, словно увидел перед собой кого-то незнакомого. А Илья снова посмотрел вниз: на людей, на бетонные опоры, на город, и впервые поймал себя на том, что мысленно сравнивает Менжинского с собой. И это сравнение уже не казалось ему таким уж безнадежным. Он снисходительно улыбнулся. Страх исчез. Осталась только власть.
Глава 6
В один из обычных шумных вечеров в ресторане дамы демонстрировали лучшие наряды, пары летали в кадрили. Тосты сказывались один за другим, сменяясь дружным “Горько!”, словно люди снова убеждали сами себя, что счастье возможно, если достаточно громко аплодировать. Все поздравляли молодоженов, где женихом выступал Исаев. Все шло своим чередом: смех, громкая музыка. Даже чета Ершовых явилась с подарком.
Все это время на монорельсе пару ждал бело-розовый рейлбус, на котором молодые должны отправиться домой предаваться плотским утехам. Вагончик был украшен бутоньерками и гирляндами из свежих цветов, выращенных в теплицах города. Цветов было так много, что они полностью покрывали окна рейлбуса. И все это благоухающее великолепие должно было доставить новообразованную ячейку к брачному ложу.
После полуночи молодожены покинули ресторан под пьяные прибаутки тамады и уселись в вагонетку. Но кого они точно не ждали увидеть внутри, так это одинокий силуэт мужчины. Невеста вскрикнула. Исаев зажег свет.