— Еще раз добрый вечер, — мило улыбнулся Илья и нажал на кнопку движения.
Рейлбус плавно поплыл по назначенному пути.
— В-вы? — с лица связиста слетело всякое высокомерие.
— Подумал, что лучшего случая не представится, — начал Илья. — Мне известно, что ты передаешь чужой разведке всю информацию о городе, — произнес он тихо, но достаточно резко.
Исаев побледнел. Его рука дрогнула, и бутылка шампанского, прихваченная из ресторана, с гулким звуком упала на мягкий ковер вагонетки.
— Не волнуйся так. Я не собираюсь пускать тебя в Переработку. Но отныне ты будешь держать меня в курсе. Каждая запятая, отправленная на ту сторону, должна проходить через меня.
Разумеется, Ершов не знал ничего о шпионских контактах Исаева. Но не догадаться об этом было бы небрежностью. Все обновки и усовершенствования в электронике города поступали напрямую из Швеции в отдел Исаева. И именно он имел техническую возможность организовать какую-нибудь выделенную линию для общения с ними без страха быть обнаруженным.
Илья давно ждал момента. Искал рычаг. Сегодня все сошлось: цветы, вагон, закрытая дверь, глупое торжество. Исаев тяжело сглотнул, бросив затравленный взгляд на жену. Вся его спесь мгновенно испарилась.
— Могли бы…, — его голос дрогнул, выдавая липкий страх. — Могли бы уберечь хотя бы женщину. Имейте сострадание, она ведь ни о чем не догадывалась…
— Не смей! — вдруг рявкнул Илья и девушка вздрогнула. — Не смей поминать о чести, о Боге, о сострадании, когда продаешь мой город! Думал, будешь жить, как в раю, пока твои шведские дружки копают под меня? Думал, я слишком праведный и не трону тебя? На таких, как ты, заканчивается терпение даже у таких, как я. И жизнь какого-то предателя не важна для меня, если под угрозой безопасность моего города. Хотя бы одного из моих горожан!
С потолка невидимым пузырем свисла тишина. Невеста забыла, как люди обычно дышат, как моргают, и как живут в пространстве, где прощение возможно. Даже в страшном сне она не могла видеть, что ее муж — шпион иностранного государства. И теперь ждала любого исхода, даже самого страшного — комнаты пыток.
— А если я отвечу вам “нет”? Я… я умру? — хрипло спросил Исаев, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Не ты, — мягко отказал Ершов. — То есть, начну я не с тебя.
Его взгляд метнулся в сторону невесты:
— А вы, товарищ Исаева, теперь знаете, кто есть ваш муж, — произнес Илья с отстраненным, философски-холодным взглядом.
Речь была пропитана вкрадчивой жесткостью и уверенностью, что это не блеф, а милостивое предупреждение.
— Бойтесь за свою жизнь, — говорил он невесте. — И не позволяйте вашему благоверному ступить на кривую дорожку с двумя стульями. Иначе я больше не буду таким любезным. Счастливой брачной ночи, — снова улыбнулся Илья и нажал на кнопку “стоп”.
Если в жизни Бушероса закон был превыше всего, то в системе городничего важнее всего был порядок. Он был важнее даже человеческой жизни. Исаев был человеком безусловно толковым, а Ершов уважал профессионалов, и мог простить общие ошибки. Но предательство — это не ошибка, это раскол.
Уже выйдя из вагона, Илья вдруг остановился. Перед глазами снова возникло лицо перепуганной девушки, не Исаева, а именно её. Наверное, она мало что понимала раньше, думала что понимает теперь, она только знает, что вышла замуж за подонка. На мгновение ему стало не по себе, словно он только что ударил ребёнка. Но это неудобное чувство быстро прошло. Город стоил дороже одной человеческой судьбы. Он всё делает правильно.
«Убрать Исаева, значит устроить шум, который докатится до Стокгольма. Заменить такого специалиста? Невозможно. Менжинский, шведы, Москва — все за него. Что ж. Пусть сидит. Городу нужна его техническая грамотность. Зато теперь он мой, и его жена — мой поводок», размышлял городничий на пути домой.
Слишком долго он восхищался чужими талантами. Пора признать и свои заслуги. Признать перед собой. Дипломатия осталась в прошлом. Порядок определенно выше человеческой жизни.
На дворе стояло начало 30-х и даже с Менжинским он уже не сможет быть тем мягким кроликом, каким был прежде. Тот все не ехал, а Илья уже и не ждал его одобрения. В нем уже жило собственное мнение, и ему было вообще бледненько, если оно не совпадает с мнением Менжинского. Он просто исполнял свои обязанности, как считал нужным. Четко. Без колебаний.
Мирон, который еще недавно был его наставником и советником, сейчас требовался Илье много реже. Они все чаще и все громче спорили. Но каждый спор непременно заканчивался фразой: “Жду тебя на ужин. Нина заказала в ресторане изумительный суп и эскарго по французскому рецепту Жана Мишеля. Специально для него сербы вырастили каких-то огромных улиток”.