— Если человек идет на одно и то же преступление повторно, то это уже патология, и его нужно лечить. Так зачем же лишать их свободы? — удивлялись они.
Адвокатское прошлое давало о себе знать, и семейство проявляло неописуемое участие к судьбам всех ЗК. Впрочем, эта «гуманность» имела двойное дно. Когда Ершов с усмешкой читал его письма и оставлял каракули без рассмотрения, Мальковский тщательно собирал копии отказов: каждый отвергнутый Ершовым рапорт ложился в пухлую папку компромата.
Но Илье и без того хватало работы. Он все глубже уходил в работу, все больше вплетался в канву города и становился экономистом, агрономом, завпроизводством и еще кем-нибудь, только снабженцем не остановился, потому что Черноморцев справлялся. Разумеется, он не чувствовал себя Богом. Может, императором? Ну что ж? Вполне. Пусть и без короны, но его единоличная власть росла, и это не было ни высокомерием, ни самоуверенностью. Это было адекватной оценкой.
Подходя к дому, Илья засмотрелся на аквариум. Позади остались “правые” идеалы вместе с Нарышкиным и Пуришкевичем, “левые” противники империализма Ульянов и Бронштейн с их жадностью власти, колеблющиеся “центристы”, в итоге примкнувшие к большевикам — все поглотило прошлое. Перед Ильей оставались только две схемы на стене: план Бушероса и Структура. Это все, что имело значение.
Этой ночью, как и многие ночи до этого, ему пришел сон о том, как он бежит-хрустит по белому снегу по пути из Академии до ближайшей горки. Разрумянившись, он кидает подальше сумку с учебниками и бросается в толпу однокурсников с криком: “Куча малааа!”. После каждый старается взобраться на горку, отбрасывая соперника вниз со скользких ступеней. Шапки потеряны, одежда распахнута, борьба нешуточная, и в финале победивший провозглашает: “Царь горы!!!”
А потом Илья просыпался, и рыбы за окном рассказывали, что не будет больше снега, что впереди новый рабочий день, новые наказания в камере пыток, и новая жизнь, к которой он так и не смог привыкнуть. Но об этом никто не должен знать...
***
Вячеслав Менжинский, разумеется, изучил досье Ильи Ершова до мелочей еще задолго до их первой встречи. Это было похоже на подготовку к экзамену, в котором единственная ошибка могла стоить не просто карьеры, но и жизни. Менжинский понимал, что выбирает ключевую фигуру из списка, предоставленного Черноморцевым-старшим, и рассматривал Ершова-старшего как стратегический актив. Но позже он выяснил, что отец не подходит. По многим параметрам. И вот здесь он обратил внимание на сына.
У него родился план — убийство сразу двух зайцев — циничный, как и вся система, которая дала ему власть. Первый заяц: Бушеросу требовался новый начальник тюрьмы, где заключенные должны жить по правилам, которые начальник напишет лично. Его слово — закон. Его решения — аксиома. Единственный правитель в этом мини-государстве, единственный центр силы. Любое сопротивление его слову должно быть задавлено еще до того, как оно родится.
При всей неоднозначности семьи Ершовых Илья идеально подходил на эту роль. Мальчишка, который не знал иного существования, кроме полного подчинения власти Императора и тотального контроля отца-военного. Добавить ко всему любовь к истории, как склонность к созиданию. Это было в его крови, возможно, передано генами, впитано с молоком матери. И он решил действовать.
Главной чертой, которую отметил Менжинский, была религиозность Ильи. Странный пережиток, диковинный реликт в эпоху, когда Бог был объявлен врагом народа. Именно это качество, по мнению Менжинского, станет щитом Ершова. Оно удержит его рассудок в условиях, которые не смогли бы выдержать даже опытные офицеры. Солдаты ломались за месяц, иные — за неделю. А вот юноша, с его фанатичным стремлением к порядку, мог бы продержаться куда дольше.
Второй заяц: Менжинский хотел спасти Илью. Да, именно спасти. Но не из благородных побуждений, конечно. Это был тонкий расчет. Сын родителей, на которых уголовные дела висели еще с конца `18-го года, был слишком ценным ресурсом, чтобы просто исчезнуть в застенках Гулага. На семью Ершова уже готовился арест. Но мальчишку нельзя было уничтожить. Он нужен ему. Лучше пусть гниет с пользой.
Такой вот рождался парадокс: успешность абсолютно нового и самого современного города могли обеспечить снесенные “под ноль” и порицаемые имперские устои и правила. Иначе город падет. Вопреки всему Менжинский осознавал, что только опыт, каким бы он ни был, даст дорогу вперед. Он и сам еще не до конца верил в успех большевизма. Эти свои измышления он прятал глубоко в себе, так как за них он легко мог напороться на расстрельную статью.