Наверху уже исчезли нэпманы, новые Швондеры с былым азартом успели раскулачить крестьян, после чего голодали и подсчитывали миллионные потери. Строчили на соседей доносы, опасаясь, что сосед настрочит быстрее. Апофеозом всего стала новая конституция 1936 года, где социализм считался уже построенным.
В Бушеросе же вместо спонтанной радости празднования Дня города всех ждала надоевшая до зубовного скрежета столовая, утопающая в обильных яствах, которые утратили всякую привлекательность. Застолье достигло того липкого момента, когда изобилие еды и вина уже не радовало, а угнетало. Илья встал, поднимая хрустальный бокал. Говорить ему было скучно, слушать — невыносимо.
— Десять лет, товарищи! — голос его звучал громче, чем следовало для этой небольшой компании. — Десять лет порядка. Десять лет Устава. Мы, как и обещали Вячеславу Менжинскому, построили здесь город, который опередил историю!
Все за столом, кроме десятилетнего Михаила, которого Нина постоянно поправляла и просила не вертеться, подняли бокалы, произнося дежурную здравицу. Но Илья, с обострившимся за годы взглядом диктатора, видел больше, чем просто лица: в десятое застолье мычать что-то невнятное и обыденное ни у кого желания не возникало. Особенно офицерам Десятки.
Рыбаков выпил залпом и опустил глаза быстрее других. Жуков отсалютовал бокалом с сухой, математической точностью, но губы его остались неподвижны, словно он не произнес ни слова. Самое главное Илья поймал на лице Исаева. Шпион на поводке, отец счастливого семейства, Исаев поднял бокал, но его взгляд был устремлен не на Илью, а на окно с искусственным небом. На долю секунды в его глазах промелькнула нескрываемая скука и презрение. Он отвернулся первым, и это было неуважение, которое в первые годы стоило бы головы. Илья не мог простить эту слабость, но не мог и наказать. Ибо Исаев делал свою работу, а его скука лишь подчеркивала: в этом идеальном городе не осталось ничего, ради чего стоило бы жить, кроме самого порядка.
Илья пригубил вино. Вкус был пресным. Десять лет он муштровал своё общество, он безжалостно бросал в камеру пыток даже мало-мальски непокорных, он поощрял даже самые мелкие инициативы, только бы горожане стремились к саморазвитию. Но вся эта опека обходила стороной Совет Десяти. У офицеров Десятки всё это было изначально. Всё, кроме наказания.
И даже когда в зоне стали рождаться дети по недосмотру Борисова и Мальковского, Илья, чтобы не поднимать скандал и не действовать в ущерб репутации Совета, распорядился принимать этих детей в местный ясли-сад. А вот мать новорожденного, как и его отец надолго отправлялись в карцеры. При этом Мальковский и Борисов обходились лишь выговорами, даже без занесения в личное дело. А о замене их в составе Совета речи вообще не шло. Илья с его порядочностью и идеализмом воспринимал их проступки, как свой личный промах, и продолжал воспитывать и воспитывать в них настоящих офицеров.
Как ни странно, именно те, кто был обласкан властью более всего, относились к ней с наибольшим презрением. Большинство офицеров шептались за спиной городничего. И шепот отдавал гнилым запашком начинающегося разложения. И они начали бы говорить вслух, обязательно начали, если бы хоть на миг почувствовали слабость Ершова. Они имели все, о чем жители Москвы могли только мечтать, но им всегда все не нравилось. Они хотели больше прав, больше привилегий, больше власти.
Из этого вытекало и недовольство тем, что у Ершова, как они считали, этого всего было в избытке. И так как должности в Бушеросе передавались по наследству, то за семейными посиделками они часто мечтали, что когда-нибудь Ершовы передадут трон кому-то из них. Не всегда ведь им править! Когда-нибудь династия оборвется. И тогда наступит их время! А пока нужно дежурно улыбаться и делать вид, что все идет хорошо.
И здесь бы весьма пригодилось всевидящее око и всеслышащее ухо Мальковского. Чтобы об этих настроениях Ершов узнал лично. Но в его отчетах все было идеально. Более того бумаги утверждали, что рейтинги городничего просто запредельно высоки.
И к десятилетию города Илья был уверен, что на все его старания жители и власть отвечают взаимностью. Ну, если не отвечает, то хотя бы недовольства не высказывает. То был пир, на участие в котором система обрекает как бы добровольно, но игнорировать который ни у кого нет права.
Даже заключенные, пусть и через солдат, но передавали свои поздравления, отнюдь не из страха, не из лести, а из инстинкта выживания. В этой закрытой системе почет был не добродетелью, а обязательством. И волю чувствам не давал никто, даже наедине с собой. Они привыкли к этому. Это казалось неотъемлемой частью благополучной жизни Бушероса. Будто бы из-за чьего-то неосторожного недовольства мог рухнуть весь город.