Все были “счастливы”. И достигалось это разными путями. У жителей — зарплатой, Моментом Устава, обилием еды и товаров, у зеков — жесткой дисциплиной и хорошими условиями проживания. И, если быть совсем уж честным, не сильно-то Ершова интересовали ЗК в плане их обустройства. Этим занимался режимник Борисов.
Но самих жителей никто никогда ни о чем не спрашивал: может, кто-то чем-то недоволен. Может, кто-то хотел бы что-то изменить? Нет. Тихое счастье, каким оно виделось Ершовым, прилагалось по умолчанию. А почему бы и нет? Чем быть недовольными? Вагоны так называемой гуманитарной помощи, а по факту — товаров народного потребления, поступали из Европы регулярно. И то, что не приходилось по вкусу горожанам, вручали спецконтингенту за хорошее поведение.
Город почти не тратил заработанные средства. Зарплаты выдавало государство, водо— и энергоснабжение поступало неограниченно, амортизация и содержание заключенных тоже оплачивались. По сути, все, что производил город, потреблялось здесь же, а заработанные от торговли деньги тратить было не на что. Город выделял разве что надбавки Десятке и солидные премиальные всем остальным. Поэтому средства копились, и городничий пока не мог найти им применения.
Вернувшись домой после пышного застолья, Илья все еще пребывал в поздравительной эйфории. Разумеется, он понимал, что слова для тостов взяты из дешевых открыток, купленных в универмаге. И что уже давно никто не чувствует перемены к лучшему, а потому горожане считают, что и благодарить не за что. Повседневный и бесперебойный достаток атрофировал чувство благодарности. И никто уже не вникал, какой ценой это достигалось. А те тосты — единственное, что хоть как-то подтверждало действительную принадлежность Ильи к этой стабильности.
Но следующим же утром внезапно все встало с ног на голову. Взгляд его остекленел, а складка на лбу рассказала о некоторой оторопи, она глубже прорезала кожу. Маленькая бумажка пришла как небольшая пуля с диким разрывным зарядом.
“Делегация из Швеции. Прибытие через неделю…” гласило сообщение.
Всего восемь слов, а ощущение, будто открыли люк в невесомость. Комната, где еще пять минут назад царила эйфория, теперь напоминала камеру ожидания перед казнью.
Это не визит. Это вскрытие. Под наркозом дипломатии.
Наверное, эту немую сцену можно было бы описать так: сквозняк беспокойно ворвался в приоткрытую дверь, и шепотком тревоги разошелся по телу городничего. Но! В Бушеросе не было сквозняков. Страх, удушливый страх — вот что веревкой обвивало шею Ильи и вязало на ней замысловатые вензеля.
В его безупречную империю вторгался враг и вместе с телеграммой грязная смрадная клякса неизвестности расползлась по его идеальному городу.
“Неужели Исаев что-то накапал?”, пронеслось непрошено. Он искренне не хотел терять специалиста. “Да нет, вся переписка ведется только через меня. Я ставлю штамп на отправку…”
— Рано или поздно я ждал их, но чтобы сейчас…, — пробормотал он, вертя бумагу в руках, когда вошел Черноморцев.
— Десять лет — это не “сейчас”, Илья, — ответил Мирон. — Город работает как часы. Они ничего не найдут.
Но Илья помнил. Помнил тот день, когда впервые шагнул в секретную комнату, ощущая холод стен и беспокойный стук собственного сердца. Тогда он ознакомился с истинной природой города. И воспоминания сейчас вспыхивали легко, словно порох от огнива: что, если эксперимент с большевизмом в России завершен? Да, в документах что-то еще говорилось об отборе тысячи зеков каждый год. Но все это виделось таким неправдоподобным, а оттого еще более подозрительным. Ну, право же, кому нужны русские рецидивисты? Ершов чувствовал, как медленно, но верно внутри благоухает паранойя.
— Они не будут искать, Мирон, — голос Ершова дрогнул. — Они едут за нашими людьми! У них и требования есть. Надо дать команду врачам начать отбор.
— К-как… а где мы будем замену искать? Найти тысячу работников… не знаю… для нас это проблема.
— Нет никаких проблем! — наигранно пожал плечом городничий. — Они проверят документы и тысяча ЗК отправится в Швецию. Никаких замен не потребуется.
— Не понял…