Он уже представлял себе разговор с Ягодой. Простой, искренний, почти детский: “Я не знал. Случайно нашел. Не трогал…”. Ну, право же, откуда ему было знать о бункере? Еще и с таким смертельным зарядом? Илья поднялся, повторно осмотрел колоссальную по силе конструкцию и скорее удалился прочь.
Не его это дело. Он все расскажет Ягоде, а тот пусть сам думает, что с этим делать.
На месте не сиделось. Кабинет раздражал. Раздражало все вокруг. Тогда он вышел во двор и начал притопывать по газону. Звук шагов изменился у беседки. “Да, я был прав, первый люк здесь”. Ершов поднял голову и посмотрел вверх. Яркий свет мешал разглядеть бетонный потолок города. Но и без того Илья понимал, что ни одна ракета не пробьет ту толщу земли, под которой стоял Бушерос.
“Если только где-то там есть люк, а за ним и шахта. Тогда, конечно, Бушерос выдержит запуск и частичные разрушения купола. Устоит. Одни только опорные колонны, которых по городу не меньше сотни, чего стоят. Час от часу не легче… Эхх, поглядеть бы на земле. Как оно там все обустроено…”, Илья присел на скамью.
“Стоп! А что будет, когда об этом узнает Ягода? А если он не поверит в случайность? А если, чего доброго, решит, что я в состоянии использовать эту ракету? Мозгов-то хватит разобраться, что к чему. А значит, с его точки зрения, я уже не городничий. Я — угроза. Потенциальный палач столицы. Предикат на казнь. Какой же идиот, Господи. Нельзя было входить. После разговора с Ягодой мое умерщвленное тело без суда и следствия пустят в Переработку!”
В голове вдруг просветлело. Илья стал странно спокойным.
“Ну и ладно. В конце концов, отец никогда не пророчил нам жизнь до глубокой старости”. Непрошенные слезы пробились сквозь маску циничного городничего. Наверняка, после его отъезда из дома родителей сразу увезли в тюрьму. “С приговором, скорее всего, тянуть не стали. Так почему я должен хранить их тайны? Переработка так Переработка!”
Но потом он подумал о Нине и ребенке. И гордыня приутихла сама собой. Ведь если он все-таки расскажет Ягоде, то в живых Нину не оставят тоже. Ершовых зачистят до основания. На его место приведут другого офицера, более покорного, более открытого. Вход в бункер зальют бетоном. Шкаф с книгами сожгут.
“Нет! Никакого Ягоды! Молчать! Только молчать! И не вздумать проговориться!”, нервно и обрывками размышлял Ершов, почти бегом направляясь обратно в бункер.
Второй раз он ступил на платформу смело, и уже по-свойски оперся на перила. Он сызнова осматривал снаряд и как бы принимал под свою ответственность это хромированное великолепие. Что ни говори, но, как потомственный военный, он трепетно относился ко всякому оружию. Белый свет гирляндой отражался от корпуса ракеты. Еще немного таких отражений и все это можно было бы принять за бутафорию.
Илья спустился вниз. На уровне последней ступени он заметил металлический блеск на стене. Мужчина присмотрелся. На обычной пластине была выбита инструкция по запуску. На немецком. Коды были выбиты там же.
— Так просто? — ухмыльнулся Илья, свободно говорящий по-французски и по-немецки.
Но улыбка стремительно исчезла, стоило увидеть координаты цели. Он побледнел и пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Опершись о холодную бетонную стену, он пытался прийти в себя.
“Этот город меня заживо сожрет”.
Оказалось, ударная мощь ракеты была направлена вовсе не на условного врага со смешным акцентом. Нет. Координаты цели указывали на столицу страны. На ту самую, где когда-то осталась семья, приказы, отчеты, и откуда шли деньги и кадры для наведения порядка.
Выходит, создатели Бушероса защищали свое детище со всех сторон. От зеков город спасал рубильник, от Москвы — ракета. И если приняты такие меры безопасности, то в недрах Бушероса прячется нечто такое, что никак не должно попасть в руки посторонним. Ведь если рассуждать логически, то в случае внутреннего бунта плевать хотели европейцы на солдат и руководство города. Последствия мятежа их мало беспокоят. Рубильник все решит. А ракета из бункера, скорее всего, призвана предотвратить ввод контингента извне — из Москвы.
“Выходит, что-то очень и очень важное таится здесь, в Бушеросе... Эта тайна живет и работает. И я тоже ею управляю, пусть и невольно. И ради ее нераспространения европейцы готовы уничтожить весь город”.
Ершов понял, что, словно шахматная фигура, он оказался в центре партии, где каждое его движение может стать роковым. И вдруг, будто бы ринувший поверх плотины стремительный поток воды, его охватил смех. Громкий, истеричный, он разлился по пустому залу, отражаясь от стен, словно эхо безумия, что обуяло случайно и спонтанно, толком не выбирая жертву.