— Обмена культурным опытом не состоится? — иронично ухмыльнулся заместитель.
— Мне не до шуток, Мирон! — Ершов вскинул голову, и в его взгляде полыхнула тревога. — Ты не представляешь, что стоит на кону! Просто делай, как я сказал. Ну, и как вы там решили на собрании…
Как и всегда, Мирон сделал. На улицы вывели дополнительные патрули, стратегически важные здания обнесли новыми постами. Даже дом самого Ершова отныне был под круглосуточным наблюдением. Делегации предстояло приехать в безукоризненное царство порядка, где любое неверное движение подавляется жестким контролем.
Никто из бушеросцев не должен был заговорить с иностранцами. Никто из иностранцев не должен думать, что им здесь рады.
Время до приезда тянулось мучительно. Ершов метался по штабу, требуя доклады обо всем: даже температура воды в фонтанах не ускользнула от его внимания. Он чувствовал неминуемую угрозу, но не мог четко локализовать ее.
Как и положено мыслям, тревожные всегда работают по негласному договору: будоражат ровно до тех пор, пока в расписании есть для этого окно с блюдцем бутербродов на подоконнике. Потом их сменяет привычный Дзен повседневности или хотя бы его дешевая подделка, вроде стандартов, что прописаны городничему в Уставе Бушероса: открыть–закрыть зону, встать–сесть, подписать–не подписать листок прибытия, улыбнуться–сохранить серьезное выражение лица.
И чтобы не двинуться умом и не превратиться в такой же конвейер решенных задач, как все остальные, Илья приказал себе прекратить искать предателя в каждом жителе города.
Да, он обнаружил двойное дно в секретной комнате, но сути это не меняло. Он по-прежнему начальник Бушероса, и финальное слово о существовании или уничтожении города оставалось только за ним.
И в конце концов, зачем терзаться тем, что уже не изменить? Если государство решило, будто эта универсальная усыпальница должна существовать на его просторах, кто он такой, чтобы ставить это под сомнение?
Он всего лишь винтик в сложном механизме. Он ничем не отличается от других служащих. У него нет выбора, как если бы его привели в пустую комнату, и, войдя, он обнаружил, что дверь исчезла, оставив только глухую стену. А значит, и переживать незачем. Он будет существовать в этой комнате. Офицер должен подчиняться системе, как и предписано, и покориться ее требованиям. И все же он решил подальше припрятать томик Пушкина.
А столица… А что столица? Теперь он обязан заботиться о местных жителях. Кто бы ни отвечал за удары по наземному городу, он, Илья, здесь ни при чем. У него впереди приезд шведов и к нему нужно быть готовым.
Но на третий день все усилия Совета все же дали свои плоды: задержали подозрительного работника теплиц. Это был Капустин, с виду неприметный работник теплиц, с заскорузлыми, пропахшими землей руками. Он появился у поста, волоча за собой видавший виды, скрипучий ящик с садовыми инструментами и опрыскивателем. Предлог был идеально обыденным и, на первый взгляд, совершенно безобидным:
— Городничему цветы комнатные надо обработать. Плановое опрыскивание от вредителей. Приказ с утра был, я вот только сейчас освободился…, — пробормотал он, стараясь выглядеть максимально уставшим и занятым.
Солдаты переглянулись. За три дня, пока Ершов искал шпионов и метался по штабу, им было строго-настрого запрещено пускать кого-либо, даже под видом коммунальщиков или посыльных, без личного приказа от Мирона.
— Стоять! По какому приказу, Капустин? — жестко спросил старший патруля, опуская ствол автомата.
— Да… приказ… обычный, от завхоза. Там… фикус у него болеет, говорят. И лимон. А я специалист. Пустите, что я тут, вредитель, что ли? — Капустин натужно улыбнулся, но его глаза метались.
Напряжение в воздухе было осязаемым. Солдат не убедили ни ящик, ни мнимая усталость. А потому Капустина крепко взяли под локти и, игнорируя протесты, повели в штаб. В кабинете городничего он увидел, как тот сидел, уперев локти в стол.
Ершов даже не скрывал ликования. Наконец-то не крошечный намек, а живое, трепещущее подтверждение его паранойи. Он потирал руки. Он чувствовал себя охотником, который долго ждал у норы, и наконец сцапал жертву. Он указал на стул, жестом приказав солдатам выйти и закрыть дверь. Затем медленно взял со стола красную папку и положил ее перед собой, не открывая, и тихим, почти безразличным, голосом произнес:
— Садитесь, товарищ. У вас… на руках грязь. Работник теплиц, говорите? Капустин, если я не ошибаюсь. Вы пытались проникнуть в мой дом под предлогом, как выразились ваши доблестные охранники, «больного фикуса».