Капустин, сгорбившись, тяжело опустился на стул.
— Товарищ Городничий, я… я всего лишь исполнял… приказ.
Илья приподнял бровь, не меняя тона, в нем слышался едкий сарказм:
— Приказ. Очень хорошо. Мне нравится, когда люди следуют приказам. Но давайте отбросим эту скучную, заурядную линию защиты. Ваш фикус…
Ершов резко подался вперед, впервые посмотрев Капустину прямо в глаза:
— …Ваш фикус мне безразличен. Ваши попытки войти в мой дом мне тоже безразличны. Но меня интересует, кто отдал приказ? И не смейте лгать. Я знаю больше, чем вы можете себе представить. Я хочу имена. И я хочу их сейчас же.
— Вы правы, я здесь не один, товарищ Ершов, — садовник говорил теперь нагло, с превосходством даже, как человек, которому нечего терять. — И если вы думаете, что на мне все закончится, вы глубоко заблуждаетесь.
— Кто тебя прислал? Кто еще с тобой? — Ершов пытался держать себя в руках, но в голосе уже звучало острое напряжение, как предчувствие провала.
Казалось, что разум садовника прошел серьезную ментальную обработку. А потому ничто не могло заставить его раскрыть свои тайны.
— Не это важно. Важно, что нами управляют изнутри, под вашим носом, — заговорщически подмигнул рабочий, растянув рот в улыбке.
— Кто он?
Садовник замолчал, упрямо сжав губы в тонкую полоску.
— Говори! — прикрикнул Илья и наклонился ближе к пленнику. — Или я приглашу Мальковского!
Мужчина резко побледнел. О жестокости оперативника ходили мрачные легенды: говорили, что по шведским законам карцеров в зоне предусмотрено не было, но он лично настоял на их обустройстве. И что он сам чертил эскизы орудий пыток. И сам отдавал их в литейку. И в итоге в зоне появились — помимо обычных карцеров — две настоящие пыточные. Никто и не знал, что истинным создателем пыточных был безобидный Мирон Черноморцев.
Но Илья, разумеется, лукавил. Он ни за что не отдаст единственного свидетеля в лапы оперативника, не после того, что успел увидеть в глазах Мальковского за годы службы. Нет, он сам доведёт допрос до конца. Он выдержит. Он выжмет из этого человека всё, что тот знает.
Будет выматывать голодом, пустотой камерной тишины, нарушенной только стуком собственных мыслей. Но никогда, ни за что не доверит его Мальковскому.
— Безопасность города важнее твоей никчёмной…, — начал было Ершов, из последних сил сохраняя твёрдый голос.
Садовник вдруг странно улыбнулся. Улыбка вышла медленной и вымученной, будто растягивание губ приносило ему невыносимую боль. Он поднял голову и посмотрел на Илью в упор каким-то безнадёжно тусклым, больным, но при этом удивительно спокойным взглядом. Взглядом человека, который уже всё решил.
Илья успел подумать, что это дешёвая бравада, последняя попытка сохранить видимость достоинства. Хотел бросить ему что-то резкое, хотел раздавить эту ухмылку.
Но не успел.
Садовник едва заметно дёрнул челюстью, движение было почти неуловимым. Раздался сухой хруст, похожий на треск раздавленного жука. Щёлкнула коронка. Та самая, что казалась обычным металлическим зубом, скрывала в себе смерть. Стеклянная капсула внутри разломилась, выплеснув в рот мгновенно действующий яд.
Мужчина судорожно выдохнул и захлебнулся собственным дыханием. Колени его подломились, тело мгновенно сложилось, будто из него выдернули внутренний каркас. Он осел на пол медленно, как подкошенная кукла. Только теперь Ершов понял, что произошло. Слишком поздно.
— Нина! Врача! — взревел он так, что голос сорвался.
Это был отчаянный, но бесполезный крик о помощи. Уже через несколько секунд лицо садовника приобрело болезненный серо-синий оттенок, мышцы его разошлись в покое, а внутри все стихло.
Мужчина умер на месте, ровно так, как и планировал, не оставив Илье ни единого шанса. Илья сглотнул, пытаясь проглотить подступившую тошноту, что возникла не от внезапности смерти садовника, а от невозможности контроля. Но он мгновенно взял себя в руки. Сейчас паника — роскошь.
Он обернулся на врача.
Ермолаев стоял чуть в стороне, бледный, но собранный. Слишком собранный для человека, который только что допустил провал. Илья посмотрел на него долго, почти спокойно, а потом вдруг почувствовал, как тонкая струна терпения рвётся внутри, будто подгнившая нить.
— Скажи мне, — произнёс он ровно, без малейших колебаний, — в какой момент профессионал перестаёт замечать очевидное?
Ермолаев моргнул, но выдержал взгляд.
— Мы…мы всех осматриваем стандартно. Рот, зубы, слизистые.
Ершов сжал челюсть и удержался от очередной тирады.