И даже тетерева не слышно. Тишина...
Он не знал, что ожидает там, за этими неприметными воротами, но с жизнью попрощался, потому как по его представлениям тюрьма не могла находиться в земле, под полом обычного дома! В самом-то деле! Разве что там разместили несколько камер-одиночек, куда его сейчас и отведут. Или же там могла находиться пыточная. Под землей ведь криков не слышно, а потому руки у Менжинского развязаны полностью.
Но Илья ничего не скажет! Он твердо решил унести все тайны семьи в могилу.
“Не дождутся!”
Из бесшумно отворенных металлических дверей вдруг показались вооруженные люди в неопознанной военной форме. Они буднично отдали честь Ершову и пригласили внутрь. “Какие вежливые палачи”, пронеслась тревожная мысль. Илья не приветствовал солдат ответным жестом. Зачем.
Переступив порог, он оказался в большой бетонной комнате. Справа и слева расположились контрольные пункты с телефонами и громкоговорителями. Солдаты направили его влево. И только тогда Илья обратил внимание на два тоннеля впереди, которые уходили резко вниз, и ни света в конце, ни вообще света внутри видно не было. Голова вдруг отяжелела, и он снова ее опустил, так ему проще полностью сознавать свою алчность до воинских заслуг. Весьма не к месту он стал оценивать степень блеска носков недавно приобретенных туфель.
Голос из-за спины произнёс:
— Вам сюда.
Эта вежливость показалась ему напускной, и Ершов обреченно шагнул в тоннель, оставляя позади сомнения и все, что хотел сказать. Это шаг был прощальным насилием над собой, над своими идеалами. Этот шаг растоптал в пыль все его стремления и убеждения. И Илья и дальше бы предавался самоедству, если бы внезапно не споткнулся, едва не слетев вниз.
— Держитесь за поручни! — строго прозвучал позади голос Менжинского, и Илья увидел, как тот жмет на кнопку кабельного пульта.
Ершов чувствовал, что кожа на его ладонях натягивается до боли, когда он стиснул перила так, что побелели пальцы. Его руки дрожали, но разжать их было невозможно, они словно вросли в холодный металл. Безудержным приливом, заливающим все мысли, нарастала паника, потому что он стоял на месте, но вокруг происходило что-то неуловимое и неестественное: пространство будто растягивалось, а тоннель тянул их все дальше и дальше от любезных солдат в форме, словно бы реальность размывалась, как мазки на старом полотне.
И их унесло в темноту.
Илья обернулся на Менжинского, надеясь в кромешной тьме уловить каким-то шестым-восьмым-десятым чувством хоть тень эмоции на бесстрастном лице. Но офицер стоял выше на две ступени, стоял неподвижно, величественно, как статуя из гранита, и Илье представлялось, что его глаза не выражали ничего, кроме отрешенной скуки.
“Подумать только…, одноклассник самого Колчака стоит сейчас позади и провожает меня к месту расправы. Какая честь! И все же… Два человека одного круга, и два разных полюса. Как вообще возможно, ходить на одни и те же занятия, проходить одно и то же, слушать одно и то же, а слышать и внимать разное…?”, Ершов пытался развлечь себя ненужными размышлениями. Не помогло.
Он хотел было спросить, куда они едут, зачем, и что его ждет на дне этой безмолвной пропасти. Но голос застрял в горле, как комок булочки всухомятку. Спрашивать сейчас казалось ничем не лучше, чем молить палача замедлить удар топора. Какая теперь разница? Не имеет значения, когда она подкрадется, эта неизбежная, позорная смерть.
Ершов не мог понять, двигались они или нет. В ушах звенела гулкая, давящая тишина, не было слышно ни противного скрипа механизмов, ни легкого шороха шагов, ни единого признака того, что волшебная платформа движется. Но он всем щуплым телом и каждой капелькой проступившего пота ощущал, будто их уносит вглубь этой ненасытной бетонной утробы. И чем дальше они уходили, тем сильнее сжимались его мнительные внутренности в холодном узле страха. Илья чувствовал, как алая кровь отливает от лица, оставляя после себя неприятный холодок. Может, это и есть плаха? Он боялся моргнуть, вдруг в этот момент безжалостное лезвие гильотины внезапно сорвется с невидимой высоты и расчленит его, как никчемный кусок мяса.
Хррясь!
И не станет его!
Ожидание неминуемой гибели теснилось в висках, будто чей-то ледяной палец надавил на оголенный нерв и не отпускал, а наоборот, игриво теребил его по самым кончикам. Позади мирно покашливал Менжинский, а перед мутными глазами Ильи возникали фатальные образы: кровавые лезвия, бесконечные зубчатые шестерни, чудовищные шипы, что вырастают из металла, как грибы, в его сказочном кошмаре. Он мог почти ощутить их холодное прикосновение, мог почти услышать мерзкий хруст своих костей.